Аннотация

Легкомысленный принц Ялан Кендет, один из многочисленных внуков Красной Королевы, могущественной правительницы Красной Марки, прославился как заядлый игрок, соблазнитель женщин и любитель вина. Лишенный амбиций, он был вполне доволен своей жизнью, однако в разгар войны, когда полчища нечисти во главе с Мертвым Королем набирают силу, трудно оставаться в стороне. К тому же судьба сыграла с принцем злую шутку: Молчаливая Сестра, главная помощница Красной Королевы, колдовскими узами связала Ялана с могучим викингом Снорри, волею случая оказавшимся в Красной Марке. Вместе с товарищем по несчастью принц вынужден отправиться на Север, на родину Снорри, и это полное опасностей и неожиданных встреч путешествие принесет ему немало неприятных открытий.

Марк Лоуренс

Принц шутов

Посвящается моей дочери Хизер

1

Я лжец, обманщик и трус, но никогда, никогда в жизни не предам друга. Разумеется, при условии, что сохранение верности не потребует от меня честности и отваги.

Всегда был уверен: нападение сзади — лучшая стратегия. Иногда для этого нужно совсем немного хитрости. Классика жанра, восклицание: «Ой, а что это там такое?» — срабатывает на удивление часто, но для по-настоящему хорошего результата лучше, чтобы жертва вообще не знала о вашем присутствии.

— Ой! Иисусе! Какого хрена ты это сделал?

Ален де Вир обернулся, схватился за затылок, отпустил — вся рука была в крови.

На тот случай, если вы ударили человека, а ему не хватило любезности упасть, неплохо иметь запасной план. Я выронил то, что осталось от вазы, развернулся и побежал. В моем воображении Ален согнулся, подобострастно изрек: «Уууффф!» — и дал мне возможность незаметно покинуть особняк, переступив через его бесчувственное тело. Вместо этого, отнюдь не бесчувственное тело гналось за мной по коридору, требуя крови.

Я влетел в комнату Лизы, захлопнул за собой дверь и подпер ее как следует.

— Какого черта?

Лиза села в кровати, шелковые простыни стекали с ее нагого тела, подобно воде.

— А?

Ален замолотил в дверь так, что у меня дыханье сперло и каблуки заскребли по плитам пола. Фокус в том, чтобы не начать тут же искать засов: начнешь возиться с ним — получишь дверью по физиономии. Нужно приготовиться к удару, а потом можно и задвижкой заняться, покуда противоположная сторона отскребается от пола. Ален поднялся на удивление быстро, и, вопреки всем предосторожностям, я едва не получил дверную ручку на завтрак.

— Ял!

Лиза уже вскочила с постели, одетая лишь в свет и тени от ставен. Полосы были ей к лицу. Милее старшей сестры, пикантнее младшей. Я желал ее, даже несмотря на то, что от ее брата-убийцы меня отделяла лишь пара сантиметров дубовых досок и мои шансы на побег к этому моменту улетучились.

Я подбежал к самому большому окну и распахнул ставни.

— Извинись за меня перед братом. — Я перекинул ногу через оконный переплет. — Ошибочка вышла.

Ален замолотил в дверь, и та дрогнула.

— Ален?

Лиза каким-то образом выглядела одновременно разгневанной и очень напуганной.

Я не стал отвечать и сиганул в кусты, к счастью пахучие, а не колючие. Падение в терновый куст не избавило бы от беды.

Приземление — это всегда важно. Мне часто приходится это делать, и здесь важно не столько правильно начать, сколько правильно закончить. В данном случае меня просто сложило в гармошку — пятки к заднице, подбородок к коленям, в нос воткнулось полкуста азалии, а воздух вышибло из легких, но кости остались целы. Я кое-как выбрался и захромал к садовой ограде, еле дыша и надеясь, что садовники слишком заняты предрассветными хлопотами, чтобы насторожиться и выследить меня.

Я побежал по выстриженным лужайкам, через аптекарский огородик, потом напрямик через ромбовидные грядки с шалфеем и треугольные с тимьяном и чем-то еще. Где-то в доме залаял пес, и я испугался. Я всегда бегаю быстро, а со страху так и вовсе бью рекорды. Два года назад в ходе приграничного инцидента со Скорроном я удрал от тевтонского патруля — а там пятеро были на добрых боевых конях. Люди, которыми я вроде как командовал, так и остались на месте, не дождавшись приказа. Думаю, в беге не столько важно быстро двигаться, сколько суметь обогнать предыдущего бегуна. Увы, мои ребята начисто все профукали и не смогли остановить скорронцев, в результате чего бедный Ял удирал, спасая свою шкуру, а было ему всего двадцать лет, и еще так много всего запланировано — начиная с сестер де Вир, и в эти планы смерть на скорронском копье откровенно не вписывалась. В любом случае пограничные земли не слишком подходят для скачки на боевом коне, и я летел вперед, мелькая между валунами на головокружительной скорости, но вдруг понял, что вот-вот влечу в стычку между превосходящими силами нерегулярной армии Скоррона и отрядом стрелков из Красной Марки, которые и послали меня в разведку. Я влетел в самую гущу и от страха бешено замахал мечом, пытаясь сбежать, а когда кровь перестала хлестать, а пыль улеглась, я оказался героем дня, сломившим врага в ходе смелой атаки и продемонстрировавшим полное пренебрежение собственной безопасностью.

Вот оно как: вы видите храбрость, а на самом деле бедолага лишь преодолевает страх, втайне пытаясь избежать большей опасности. А те, чей самый сильный страх — показаться трусом, всегда отважны. Но посредством толики везения, ослепительной улыбки и способности врать не краснея я на удивление лихо выставляю себя героем и дурачу всех, кого можно, большую часть времени.

Стена де Виров высока, но мы с ней были давними знакомыми: я знал все уступы и шероховатости, подобно округлостям и изгибам Лизы, Шараль и Миши. Пути отступления — моя давняя слабость.

Большая часть заграждений предназначалась, чтобы не пускать немытых внутрь, а вовсе не для того, чтобы не давать выйти мытым наружу. Я вскочил на бочку для дождевой воды, оттуда — на крышу домика садовника и, наконец, на стену. Когда я уже был в полете, у самой пятки лязгнули зубы. Я повис на пальцах и спрыгнул. По телу пробежала дрожь облегчения; по ту сторону лаял и царапал стену пес. Он подбежал беззвучно и едва не схватил меня. Чем больше шума и ярости, тем безобиднее животное. Людей это тоже касается. Я на девять десятых состою из хвастовства и на одну десятую — из жадности, потому страсти убивать во мне нет ни на йоту.

Я приземлился на улице, на этот раз не так тяжело, свободный, чистый и благоухающий пусть не розами, но хотя бы азалией и разнотравьем. С Аленом придется разбираться завтра. Он займет свое место в очереди. Очередь длинная, впереди — Мэрес Аллус с дюжиной векселей в кулаке, среди которых — обязательство расплатиться, в пьяном виде нацарапанное на шелковом бельишке шлюхи. Я встал, потянулся и прислушался к жалобному лаю собаки за стеной. Чтобы держать молодцов Мэреса на расстоянии, потребуется стена повыше.

Передо мной простиралась Королевская дорога, испещренная тенями. На этой улице дома благородных семейств соперничают с особняками нуворишей, новые деньги пытаются блестеть ярче старых. В Вермильоне мало таких красивых улиц.

— Отведите его к воротам! Он учуял след!

Голоса в саду.

— Сюда, Плутон, сюда!

Дело дрянь. Я рванул в сторону дворца, пугая крыс и расталкивая мусорщиков. Заря гналась за мной, кидаясь красными копьями.

2

Дворец в Вермильоне представляет собой обширный комплекс, состоящий из зданий, изысканных садов, особняков для разросшейся семьи и, наконец, внутреннего дворца, исполинского каменного торта, служащего жилищем для многих поколений королей Красной Марки. Он сплошь изукрашен на удивление жизнеподобными изваяниями работы миланских каменотесов, и, если постараться, с дворцовых стен можно соскрести достаточно сусального золота, чтобы разбогатеть почище Креза. Моя бабушка страстно ненавидит дворец. Она была бы счастливее в гранитной твердыне с тридцатиметровыми стенами, утыканными головами ее врагов.

Однако даже в самые упаднические дворцы войти в обход протокола нельзя. Я проскользнул внутрь через Лекарские ворота, кинув стражнику серебряную монету.

— Раненько сегодня заступил, а, Мельхар?

Я стараюсь запоминать имена стражников. Они все еще считают меня героем перевала Арал, и мне полезно иметь их на своей стороне, коль скоро моя жизнь висит в гигантской паутине лжи.

— Да уж, принц Ял. Как потопаешь, так и полопаешь, верно же говорят?

— Не то слово. — Я не понял, о чем это он, но мой наигранный смех еще лучше настоящего, а девять десятых популярности — это способность веселить прислугу. — Я бы вызвал кого-то из тех ленивых ублюдков на смену.

Я кивнул туда, где свет фонаря сочился сквозь щель в двери кордегардии, и прошел в распахнутые Мельхаром ворота.

Оказавшись внутри, я двинулся в Римский зал. Мой отец, будучи третьим сыном королевы, вложился в постройку этого помещения в духе дворцов Ватикана, осуществленную папскими мастерами на случай возвращения кардинала Парачека. Бабушке обычно как-то не до Иисуса и Его креста, хотя на праздниках она произносит речи с весьма серьезным видом. Еще меньше ее волнует Рим, в немалой степени из-за нынешней папессы, которую она называет «священной коровой».

Будучи третьим сыном своего отца, я огребаю по полной. Место в Римском зале, призыв против воли в армию Севера, даже не подкрепленный офицерским кавалерийским чином, поскольку северные границы, мать их, слишком холмисты для лошадей. Скорронцы посылают кавалерию на границу, но бабушка объявила это глупостью, каковой Красная Марка должна воспользоваться, а не безрассудством, которому стоит подражать. Женщины и война совершенно не сочетаются, я же говорил. Мне бы разбивать сердца, галопируя в турнирных доспехах на белом коне. Но нет, старая ведьма заставляет меня ползать по горам и пытаться не попасть в руки скорронским крестьянам.

Я вошел в Римский зал (на самом деле — целый ряд помещений: парадный и бальный залы, кухня, конюшня, да еще и второй этаж, заполненный бесчисленными спальнями) через западный вход, служебный, предназначенный для судомоек и прочего сброда. На карауле сидел Толстый Нед, прислонив алебарду к стене.

— Нед!

— Мастер Ял!

Он вздрогнул, просыпаясь, и едва не упал со стула.

— Отставить.

Я подмигнул ему и прошел. Толстый Нед держал язык за зубами и не препятствовал моим прогулкам. Он знал меня с тех пор, когда я был маленьким чудовищем, мучившим младших принцев и принцесс и льстившим тем, кто был постарше и мог поколотить. Тогда он и правда был толстым. Теперь, когда жнец замахнулся для последнего удара, плоть его обвисла, но прозвище осталось. Титул «принц» славно служил мне, я мог за него прятаться в трудную минуту, а имя Ялан напоминало о короле Ялане из Красной Марки, правившем в ту пору, когда у нас еще был император. Его называли Кулаком Императора. Такие имя и титул, как у меня, сами по себе обладают аурой, достаточной, чтобы дать мне небольшое преимущество, в котором я, несомненно, нуждался.

Я почти добрался до своей комнаты.

— Ялан Кендет!

Я остановился в двух ступенях от балкона, ведущего в мои покои, занеся ногу для следующего шага и держа сапоги в руке. Я молчал. Иногда епископ просто выкрикивал мое имя, обнаружив, что кто-то напакостил. По правде говоря, обычно я и был первопричиной случившегося. Но в этот раз он смотрел прямо на меня.

— Я вижу тебя, Ялан Кендет, черным от греха, крадущимся в свое логово. Спускайся!

Я обернулся с извиняющейся ухмылкой. Церковникам нравится внушать вину — причем часто причина как таковая не имеет значения. В данном случае я был виновен в том, что попался.

— И вам прекраснейшего утра, ваше святейшество!

Я поставил сапоги у себя за спиной и двинулся вниз, к нему, как будто все так и было задумано.

— Его превосходительство приказал мне доставить вас и ваших братьев в тронный зал ко второму удару колокола.

Епископ Джеймс нахмурился; щеки его были серыми от щетины, словно его тоже вытащили из постели в неурочный час, хотя причиной, надо полагать, была не прелестная ножка Лизы де Вир.

— Отец приказал?

Прошлым вечером за столом он ничего не сказал, а кардинал не был склонен просыпаться раньше полудня, что бы святая книга ни говорила о лености. Ее именуют смертным грехом, но, насколько я знаю по опыту, похоть влечет за собой куда большие неприятности, а леность греховна лишь тогда, когда вас преследуют.

— Приказ пришел от королевы.

Епископ еще больше нахмурился. Ему нравилось относить все приказы на счет отца, как высшего, пусть и не самого пламенного, представителя церкви в Красной Марке. Бабушка как-то сказала, что с радостью надела бы кардинальскую шапку на ближайшего осла, но под рукой оказался мой отец, который обещал в перспективе быть еще послушнее.

— Мартус и Дарин уже пошли.

Я пожал плечами.

— Они и появились раньше меня. — Мне еще предстояло простить это моим старшим братьям. Я остановился на расстоянии вытянутой руки: уж очень епископ любил выбивать грех из блудного принца — и снова стал подниматься. — Я оденусь.

— Ты пойдешь немедленно! Уже скоро второй удар колокола, а ты вечно прихорашиваешься не меньше часа!

Как бы мне ни хотелось поспорить со старым дураком, он был прав, и я знал, что к Красной Королеве лучше не опаздывать. Я подавил усмешку и поспешил мимо него. Я не смог сменить свой бархатный наряд, довольно стильный, правда, изрядно пострадавший во время бегства. Впрочем, сойдет. Бабушка в любом случае предпочитает видеть своих отпрысков в окровавленной броне, и пара грязных пятен как раз получит ее одобрение.

3

Я опоздал в тронный зал: под отголоски второго удара колокола подошел к бронзовым дверям, огромным, каким-то неуместным, украденным из еще более великолепного дворца кем-то из моих дальних кровожадных родичей. Стражники смотрели на меня как на птичье дерьмо, невовремя влетевшее в окно и лужей растекающееся по полу.

— Принц Ялан. — Я воздел руки, чтобы поторопить их. — Возможно, вы слышали обо мне? Я в самом деле приглашен.

Самый рослый из стражников, в до блеска начищенной бронзовой кольчуге, с алым плюмажем на шлеме, молча распахнул левую створку двери и впустил меня. Мои усилия подружиться с дворцовой стражей не распространялись на избранных людей моей бабушки: для этого они были слишком высокомерны. И им слишком хорошо платили, чтобы они могли впечатлиться моей щедростью, да еще наверняка и прекрасно знали, что я из себя представляю.

Я прокрался внутрь, не будучи объявленным, и поспешил по гулкому мраморному полу. Мне никогда не нравился тронный зал. Ни его величавые своды, ни история, запечатленная в мрачном камне, не отвращали так, как то, что во дворце нет путей для отступления. Стражи, стражи, опять стражи — и эта ужасная бдительная старуха, которая считает себя моей бабушкой.

Я пробрался к своим девяти родным и двоюродным братьям и кузине. Похоже, это была особая аудиенция для королевских внуков: девяти младших принцев и единственной принцессы Красной Марки. По праву я должен был быть десятым в очереди к трону после своих двоих дядьев, их сыновей, своего отца и старших братьев, но старая ведьма, которая грела этот трон уже сорок лет, имела собственные представления об очередности. Кузина Сера, без единого месяца восемнадцати лет от роду, не обладающая ничем, что подобает принцессе, была любимицей Красной Королевы. Я не стану лгать, Сера умела сводить мужчин с ума, и, соответственно, я бы с радостью пренебрег общепринятыми взглядами на то, что можно и что нельзя делать вместе двоюродным братьям и сестрам. На самом деле я уже не раз пытался ими пренебречь, но кузина била с правой руки так, что мало не покажется, и охотно лупила по самым уязвимым частям мужской анатомии. Сегодня она явилась в замшевом костюме для верховой езды, более уместном на охоте, чем при дворе, но, черт возьми, была хороша.

Я проскользнул мимо нее и растолкал братьев, чтобы встать в первых рядах. Росту я приличного, повыше многих мужчин, но обычно предпочитаю не стоять рядом с Мартусом и Дарином. На их фоне я мелковат, а учитывая, что мы похожи — те же темно-золотые волосы и карие глаза, — меня так и называют: «мелкий». Это мне не по нутру. Впрочем, в этот раз я был готов к тому, что меня не заметят. Даже не из-за подчеркнутого бабушкиного неодобрения. Это из-за той, с бельмом. Боюсь ее до смерти.

Впервые я ее увидел в пять лет, когда меня привели к трону в день моих именин. Со мной были Мартус и Дарин в лучших церковных облачениях, отец в кардинальской шапке, трезвый, хотя солнце уже миновало зенит, мать в шелках и жемчугах, горстка церковников и придворных дам по краям. Красная Королева подалась вперед на троне и громовым голосом вещала что-то о Ялане, деде своего деда, Кулаке Императора, но я не слушал: я уже увидел старуху, такую древнюю, что при взгляде на нее хотелось блевать. Она так скорчилась в тени трона, что с другой стороны ее можно было просто не заметить. Лицо ее было словно из бумаги, размоченной, а затем высушенной, скулы остры, губы походили на сероватую линию. Одетая в лохмотья, она смотрелась неуместно в тронном зале, на фоне пышных украшений, стражей в бронзовых кольчугах и блестящей свиты, явившейся посмотреть, как меня нарекают. Старая карга не шевелилась: она вполне могла сойти за игру теней, брошенный кем-то плащ, зрительную иллюзию.

— …Ялан?

Красная Королева закончила свою речь вопросом.

Я ответил молчанием, оторвав взгляд от существа, сидевшего слева от нее.

— Бабушка прищурилась, впиваясь в меня взглядом.

И — ничего. Мартус весьма чувствительно ткнул меня локтем под ребра. Не помогло. Я хотел снова смотреть на ту старую женщину. Она все еще была там? Или ушла, едва я отвел взгляд? Я представлял, как она могла двигаться. Быстро, как паук. Желудок мой скрутило узлом.

— Принимаешь ли ты мое напутствие, дитя? — спросила бабушка, пытаясь изобразить доброту.

Мой взгляд снова метнулся к старухе. Все еще там, совершенно такая же, она наполовину отвернулась от меня, глядя на бабушку. Сначала я не заметил ее гл а за, но теперь он привлек меня. У одной кошки в зале был такой — молочно-белый, почти жемчужный. Слепой, как говорила моя нянька. Но мне казалось, что он видит больше, чем другой, зрячий.

— Что с мальчиком? Он дурачок?

Недовольство бабушки прокатилось по двору, заглушая перешептывание.

Я не мог отвернуться. Стоял и потел, мало того, едва не описался. Слишком боялся, чтобы заговорить, даже чтобы солгать. Слишком боялся, чтобы сделать хоть что-то, просто потел и смотрел не отрываясь на ту старуху.

Когда она пошевелилась, я был готов заорать и убежать. Вместо этого я жалобно пискнул:

— В-вы ее видите?

Она медленно зашевелилась. Поначалу так медленно, что нужно было соизмерить ее с фоном, чтобы убедиться, что не показалось. Потом — быстрее, легко и уверенно. Она повернула ко мне свое ужасное лицо, один глаз темный, другой — переливчато-молочный. Внезапно мне стало жарко, будто разом вспыхнули все камины и заревели, опаляя летний солнечный день, и пламя взметнулось с железных решеток, словно желая прорваться к нам.

Она была высокой. Теперь я это увидел: сгорбленная, но высокая. И худая как скелет.

— Вы ее видите?

Я уже кричал, показывал пальцем, и старуха шагнула ко мне, протягивая белую руку.

— Кого?

Это Дарин, ему уже минуло девять, и он был слишком большим для таких глупостей.

У меня не было голоса, чтобы ответить ему. Женщина с бельмом положила свою бумажно-костяную руку поверх моей. Она улыбнулась, уродливо исказив лицо, словно на нем извивались черви. Она улыбнулась, и я упал.

Я провалился куда-то, где было темно и жарко. Говорят, у меня был припадок, конвульсии. Врач сказал отцу на следующий день, что это хроническое состояние, но оно больше не повторялось, хотя прошло уже почти двадцать лет. Я знаю только, что упал, — и падаю, судя по всему, до сих пор.

Бабушка потеряла терпение и нарекла меня, когда я бился на полу.

— Приводите мальчика, когда у него голос прорежется, — сказала она.

Меня увели — на восемь лет. Я вернулся в тронный зал тринадцати лет от роду, чтобы быть представленным бабушке перед праздником сатурналий суровой зимой 89 года. В тот раз, как и во все последующие, я, подобно другим, притворялся, что не вижу женщину с бельмом. Возможно, они и правда ее не видят, потому что Мартус и Дарин слишком глупы, чтобы притворяться, и не умеют убедительно врать, и все же когда они смотрят в ту сторону, то и глазом не моргнут. Наверно, лишь я вижу ее, когда она постукивает пальцами по плечу Красной Королевы. Трудно не смотреть, когда сам знаешь, что не надо бы. Все равно как ложбинка на женской груди, стиснутой корсажем и выставленной напоказ, — считается, что принц этого не замечает. Я стараюсь изо всех сил, и по большей части мне удается, хотя бабушка время от времени странно смотрит на меня.

В любом случае именно в это утро, потея в одежде, в которой провел всю ночь, украшенной доброй половиной сада де Виров, я ни в малейшей степени не возражал, когда меня втиснули между рослыми братьями, не возражал быть мелким, незамеченным. Честно говоря, я отлично мог бы обойтись без внимания Красной Королевы и ее безмолвной сестры.

Мы простояли еще минут десять, по большей части молча, некоторые принцы зевали, другие переминались с ноги на ногу или бросали на меня кислые взгляды. Я честно стараюсь не мутить своими злоключениями тихие воды двора. Гадить там, где ешь, негоже, и потом, трудно прятаться за своим титулом, когда оскорбленная сторона — тоже принц. Так или иначе, с годами я дал своим кузенам не много причин любить меня.

Наконец вошла Красная Королева, без фанфар, но в сопровождении гвардии. Облегчение было кратким — женщина с бельмом шла за ней по пятам, и хотя я отвернулся быстрее быстрого, она заметила, что я на нее смотрю. Королева уселась на троне, стража выстроилась по стенам. Единственный камергер, кажется Мантал Дрюс, неловко разместился между королевскими отпрысками и нашей повелительницей, и в зале снова стало тихо.

Я смотрел на бабушку, с некоторым усилием не давая взгляду скользнуть к белой сморщенной руке, покоящейся за изголовьем трона. За долгие годы я много слышал о тайной советнице бабушки, старой полубезумной женщине, которую держали взаперти и называли Молчаливой Сестрой. Впрочем, казалось, что я один стою тут и знаю, что она каждый раз восседает рядом с Красной Королевой. Глаза других людей словно бы избегали ее. Если бы и я мог так же!

Красная Королева прочистила горло. В тавернах по всему Вермильону говорят, что когда-то она была красива, пусть и чудовищно высокого роста. Сердцеедка, что привлекала ухажеров со всех концов Разрушенной Империи и не только. На мой взгляд, у нее было грубое костлявое лицо с туго натянутой, словно обожженной, кожей, на которой, однако, виднелись морщинки, как на мятом пергаменте. Ей было лет семьдесят, но никто бы не дал больше пятидесяти. Темные волосы не знали седины и все еще отливали на свету глубоким красным цветом. Красивая или нет, но ее глаза могли кого угодно заставить обмочиться от ужаса. Бесстрастные осколки кремня. И никакой короны для королевы-воительницы, о нет. Она сидела укутанная в черно-алое одеяние, и волосы ее удерживал лишь тончайший золотой ободок.

— Дети моих детей. — В словах бабушки разочарование чувствовалось так явственно, словно оно подкатывало к горлу и душило. Она покачала головой, будто мы все были результатами неудачных коневодческих экспериментов. — И кто-то из вас уже сам породил принцев и принцесс, да?

— Да, м…

— Праздные, бесчисленные, порождающие застой в своих рядах. — Бабушка перебила кузена Роланда, прежде чем он смог напыжиться и высказаться. Его улыбка растаяла в дурацкой бороде, которую он отрастил, чтобы люди хотя бы заподозрили наличие у него подбородка. — Темные времена приближаются, и эта страна должна стать твердыней. Время детства ушло. Моя кровь течет в каждом из вас, пусть и разбавленная. И вы станете солдатами грядущей войны.

Мартус фыркнул, тихо, чтобы не заметили. Мартуса назначили в тяжелую кавалерию, его ждало звание рыцаря-генерала, командующего элитными войсками Красной Марки. Красная Королева в припадке безумия пять лет назад уничтожила эти войска. Века традиций, чести и совершенства оказались растоптаны по капризу старухи. Теперь всем нам, как простым солдатам, предстояло бежать в бой пешком, рыть окопы, бесконечно совершая механические действия, с которыми способен справиться любой крестьянин и которые равняют принца с поваренком.

— …сильнейшего врага. Время отложить мысли о пустом завоевании и…

Я поднял глаза из глубин отвращения и увидел, что бабушка все еще вещает о войне. Не то чтобы меня уж очень волновали вопросы чести, весь этот рыцарский бред тянет вниз, и любой разумный человек сбрасывает его, едва понадобится бежать, — но дело же в облике, в форме. Быть в одном из трех кавалерийских корпусов, при шпорах, держать на городских задворках трех скакунов — с незапамятных времен на это имели право по рождению молодые дворяне. Черт, я хотел в армию. Хотел иметь допуск в офицерские конюшни, травить байки за прокуренным столом в Конарфе и разъезжать по Королевской дороге под знаменами Красного копья или Железного копыта, с длинными волосами и щетинистыми усами кавалериста, на добром жеребце. Десятый в очереди к трону без труда попадет в приличное количество спален, а если к тому же на парне красный плащ кавалериста Красной Марки и ногами он сжимает бока боевого коня, редкая благородная дама не раздвинет свои ноги, когда он ей улыбнется.

Краем глаза я заметил, как женщина с бельмом пошевелилась, разрушила мои грезы и выкинула из моей головы все мысли о езде любого рода.

— …сжечь всех мертвецов. Кремация должна быть обязательна в равной мере для благородных и простолюдинов, и будь проклято любое отклонение от того, что Рим…

Опять начинается! Старая карга уже год изводит нас этими похоронными ритуалами. Можно подумать, людей моего возраста волнует подобное! Она свихнулась на моряцких байках, страшилках с Затонувших островов, бормотании грязных пьянчуг с Топей Кена. Людей уже зарывали в землю в цепях — доброе железо тратили на всякие предрассудки, — а теперь и цепей недостаточно? Тела надо сжигать? Ну что ж, церкви это не понравится. Это помешает их планам на Судный день, когда мы типа все восстанем из могил в едином грязном объятии. Но кому какая разница, право же? Я смотрел, как рассветные лучи скользят по стене высоко надо мной, и пытался представить Лизу, какой я оставил ее, облаченную лишь в свет и тени.

Удар камергерского посоха по плитам пола заставил меня вздрогнуть. Ночью я толком не спал, а утро выдалось не из легких. Если бы меня не поймали в метре от двери собственной спальни, я бы спокойно проспал до обеда и смотрел бы тот сон, который упорно прерывала бабушка, да еще и в лучшем варианте.

— Приведите свидетеля!

У камергера был такой голос, что в его исполнении и смертный приговор показался бы скучным.

Вошли четыре гвардейца, ведя воина-нубанца, высокого, покрытого шрамами, скованного по рукам и ногам. Цепи были пропущены в кольцо, висевшее у него на поясе. Мне стало любопытно. Я потратил большую часть юности на ставки на кулачных боях в Латинском квартале и намеревался и впредь не изменять этой привычке, сколько бы мне ни было отпущено. Меня неизменно радовали славная драка и доброе кровопролитие, покуда это не мой нос расквашен и не моя кровь проливается. Притон Гордо, или «Кровавые ямы» на улице Торговцев, предоставлял бесчисленные возможности для ставок, а рисковал ты лишь тем, что носки твоих сапог может замарать чужая кровь. В последнее время я даже сам приводил бойцов — многообещающих ребят, выкупленных с работорговых судов из Марока. Никто, правда, не продержался больше двух раундов, но даже проигрыш окупается, если знать, на кого ставить. В любом случае нубанец казался крепким малым. Возможно, благодаря ему Мэрес Аллус наконец отвяжется от меня, прекратит требовать, чтобы я рассчитался за давнишнюю выпивку и уже оттраханных девок.

Тощий полукровка, облик которого украшали выбитые зубы, шел за нубанцем, дабы перевести его бормотание. Камергер задал пару вопросов, и тот ответил обычным бредом про мертвецов, восстающих из пустынь Африка, правда, на этот раз увеличил количество воскресших до небольшого легиона. Несомненно, он надеялся, что если байка окажется достаточно занятной, его освободят. Ну и расстарался, даже пару джиннов приплел, хоть и не тех жизнерадостных типчиков в атласных шароварах, готовых исполнить любое желание. В финале меня потянуло на аплодисменты, но по лицу бабушки я понял, что лучше сдержаться.

Привели еще двоих осужденных, точно так же скованных, и каждый рассказывал все большие дикости. Корсар, смуглый малый с рваными ушами, из которых кто-то неаккуратно изъял золотые серьги, нес что-то про корабли мертвецов, команда коих состоит из утопленников. Второй, славянин, говорил, как из степных курганов подымаются скелеты. Древние мертвецы, все в бледном золоте и разных побрякушках эпохи до Зодчих. Оба мужика не годились для кулачных боев. Корсар был жилист и, несомненно, привычен к ближнему бою, но на обеих его руках не хватало пальцев, да и возраст уже брал свое. Славянин был здоровенным, но неуклюжим. Бывает, что любое движение выдает неповоротливость и нескладность. Я снова принялся мечтать о Лизе. Потом о Лизе и Мише. Потом о Лизе, Мише и Шараль. Запутался совсем. Но когда гвардейцы ввели четвертого, и последнего, свидетеля, бабушке наконец удалось привлечь мое внимание. Стоило лишь взглянуть на этого человека, чтобы понять: в «Кровавых ямах» с ума сойдут от него. Я нашел нового бойца!

Заключенный вошел в тронный зал, высоко подняв голову. Он был куда крупнее гвардейцев. Я видел людей и повыше, но нечасто. Иногда встречал и более мощных мужиков, но еще реже. Не говоря уже о том, что этот норсиец держался как истый воин. Сам я боец неважный, но другого бойца вижу за версту. Он вошел подобно смерти и, когда его рывком заставили остановиться перед камергером, нахмурился. Нахмурился! Я был готов уже пересчитать золотые монеты, сыплющиеся ко мне в руки во время боя!

— Снорри вер Снагасон, выкупленный с работоргового судна «Хеддод». — Камергер, сам того не желая, отступил назад и поднял посох, читая по бумажке. — Продан в ходе обмена товарами во фьорде Хардангер. — Он проследил пальцем по свитку и сдвинул брови. — Опиши события, о которых ты рассказал нашему человеку.

Я совершенно не представлял, где вообще этот Хардангер, но там явно умели взращивать мужчин. Работорговцы обрезали ему волосы, но все равно осталась густая иссиня-черная копна. Я-то думал, норсийцы светловолосые. Глубокий ожог на шее и плечах показывал, что он плохо реагирует на солнце, и его пересекали многочисленные следы кнута — надо думать, ему досталось. Но на подпольных рингах всегда темно, и он оценит, по крайней мере, эти мои планы, касающиеся его.

— Говори же, — обратилась бабушка к гиганту. Он и ее впечатлил.

Снорри перевел взгляд на Красную Королеву и посмотрел на нее так, что у кого хошь челюсть бы отвисла. У него были бледно-голубые глаза. По крайней мере, хоть это соответствовало его происхождению. Это — и остатки мехов и тюленьих шкур, а также норсийские руны, наколотые черными чернилами на предплечьях. Судя по всему, что-то языческое, изображающее молот и топор.

Бабушка открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но норсиец перебил ее:

— Я покинул Север в Хардангере, но это не мой дом. В Хардангере тихие воды, зеленые склоны, козы и вишневые сады. Тамошние люди — не настоящие северяне.

Он говорил глубоким голосом, с легким акцентом, заостряющим края слов ровно настолько, чтобы можно было понять: этот язык ему не родной. Снорри обращался ко всем присутствовавшим, но смотрел на королеву. Он рассказывал свою историю как искусный оратор. Говорят, зима на Севере — сплошная ночь длиной в три месяца. Такие ночи порождают рассказчиков.

— Моя родина — Уулискинд, на дальнем краю Суровых Льдов. Я рассказываю вам о себе, потому что это место исчезло, время прошло и осталась лишь память. Я хочу, чтобы они предстали перед вами — не для того, чтобы обрести смысл и воскреснуть, но чтобы вы живо представили их, словно сами оказались среди ундорет, детей молота, и услышали историю их последнего сражения.

Уж не знаю, как это у него получалось, но, сплетая слова, Снорри творил своего рода магию. У меня волоски на предплечьях встали дыбом, и будь я проклят, если в тот миг не захотел тоже стать викингом, размахивать топором на длинной ладье, плывущей по фьорду Уулиск и сокрушающей острым носом весенний лед.

Каждый раз, когда норсиец переводил дыхание, эти глупости покидали меня и я радовался, что нахожусь в тепле и безопасности у себя на родине, но когда он говорил, — в груди каждого из слушателей билось сердце викинга, даже у меня.

— К северу от Уулискинда, за Верховьями Ярлсона, лежат настоящие льды. В разгар лета они отступают на пару-тройку километров, но вскоре снова над землей подымается ледяное одеяло, складчатое, растрескавшееся, древнее. Ундорет рискуют ходить туда лишь для торговли с инувенами, народом охотников на тюленей, живущим в снегах. Инувены не похожи на других людей, они носят тюленьи шкуры и едят китовый жир. Они… другие.

Инувены торгуют моржовыми бивнями, ворванью, зубами гигантских акул, шкурами белых медведей. А еще вырезают из бивней гребни, шпильки для волос, изображения истинных духов льда.

Когда моя бабушка прерывала рассказ норсийца, казалось, что ворона подражает песне. Однако надо отдать должное ее воле говорить — я-то и вовсе забыл, что нахожусь в тронном зале, сонный, с разбитыми ногами. Вместо этого, я вместе со Снорри менял железо и соль на резные фигурки тюленей.

— Говори о мертвых, Снагасон. Напугай-ка этих праздных принцев.

И тогда я увидел это. На краткий миг взгляд норсийца метнулся к женщине с бельмом. Я уже понимал, что все знают: Красная Королева совещается с Молчаливой Сестрой. Но, как то обычно бывает с вещами общеизвестными, никто толком не сможет объяснить, откуда у него эти сведения, но продолжает с не меньшей горячностью настаивать на том, что это чистая правда. Например, все знают, что герцог Граста спит с молоденькими парнишками. Я распространил этот слух после того, как он ударил меня за непристойное предложение, сделанное его сестре, корпулентной девице, которая сама была не прочь предложить неподобающее. Клевета сработала, и я получил массу удовольствия, защищая его честь в ответ на заверения, что эта информация из надежных источников. Все знали, что герцог Граста трахает мальчишек у себя в замке, все знали, что Красная Королева занимается запретным колдовством в высокой башне, все знали, что Молчаливая Сестра, хитрая ведьма, приложившая руку ко многим несчастьям империи, держит королеву в кулаке — или же наоборот. Но пока этот грубый норсиец не бросил на нее взгляд, я ни разу не встретил ни единого человека, который бы в самом деле видел рядом с моей бабушкой женщину с бельмом.

То ли его убедил взгляд мутного глаза Молчаливой Сестры, то ли приказ Красной Королевы, но Снорри вер Снагасон склонил голову и заговорил о мертвых.

— В Верховьях Ярлсона бродят замерзшие мертвяки. Племена трупов, черных от мороза, ходят отрядами, затерянные в буранах. Говорят, с ними бродят мамонты, мертвые звери, вытаявшие из ледяных утесов, укрывавших их далеко на севере с тех времен, когда Один еще не даровал людям проклятия разумной речи. Число их неизвестно, но велико. Когда врата Нифльгейма открываются, чтобы выпустить зиму и дыхание ледяных великанов прилетает с Севера, мертвые приходят вместе с ним, забирая в свои ряды всех, кого найдут. Иногда одиноких торговцев или рыбаков, выброшенных на чужой берег. Иногда они пересекают фьорд по ледяным мостам и захватывают целые деревни.

Бабушка поднялась с трона, и дюжина рук в перчатках схватилась за мечи. Она горько взглянула на своих отпрысков.

— А как ты оказался передо мной в цепях, Снорри вер Снагасон?

— Мы думали, что угроза идет с Севера: с Верховий и Суровых Льдов. — Он помотал головой. — Когда корабли поднялись по Уулиску в ночной темноте, тихие, с черными парусами, мы спали, а наши часовые высматривали замерзших мертвяков на севере. Захватчики пересекли Тихое море и подошли к ундорет. Люди с Затонувших островов напали на нас. Одни из них были живыми, другие — трупами, избежавшими разложения, а некоторые — тварями, полулюдьми с бреттанских топей, трупоедами, гулями с ядовитыми дротиками, что крадут силу у человека, оставляя его беспомощным подобно новорожденному.

— Свен Сломай-Весло вел их корабли. Свен и другие люди из Хардассы. Без их предательства островитяне никогда не смогли бы проплыть по Уулиску ночью. Даже днем растеряли бы корабли. — Руки Снорри сжались в огромные кулаки, на плечах бугрились мускулы, требуя разрядки. — Сломай-Весло заковал двадцать воинов в цепи — это была часть его доли. Он продал нас во фьорде Хардангер. Торговец, купец из Королевств Порты, хотел перепродать нас в Африке после того, как мы отвели бы его галеры на юг. Ваш агент купил меня в Кордобе, в порту Альбус.

Должно быть, бабушка искала такие истории повсюду — в Красной Марке нет рабства, и я знал, что лично она его не одобряет.

— А остальные? — спросила бабушка, шагая мимо него на расстоянии вытянутой руки, направляясь, кажется, ко мне. — Те, кого не захватил твой земляк?

Снорри поглядел на пустой трон, потом на женщину с бельмом и заговорил сквозь сжатые зубы.

— Многие были убиты. Я лежал отравленный и видел, как гули накинулись на мою жену. Я видел, как утопленники ловят моих детей, и не мог отвернуться. Островитяне вернулись на корабли с красными от крови мечами. Было много пленных. — Он помолчал, хмурясь и качая головой. — Свен Сломай-Весло рассказал мне… всякое. Правда скрутила бы ему язык… но он сказал, что островитяне собрались заставить пленных раскопать Суровые Льды. Там армия Олафа Рикесона. Сломай-Весло сказал, что островитян послали ее освободить.

— Армия? — Бабушка стояла так близко к нему, что могла бы дотронуться. Чудовищная женщина, выше меня — а я под два метра ростом — и, возможно, достаточно сильная, чтобы сломать меня об колено. — Кто этот Рикесон?

Норсиец поднял бровь, будто считал святой обязанностью любого монарха знать путаную историю своей ледяной пустыни.

— Олаф Рикесон повел армию на север в первое лето правления императора Оррина Третьего. В сагах говорится, что он собирался изгнать великанов из Йотунхейма и нес собой ключи к его вратам. В более правдивых историях рассказывается, что он, видимо, просто хотел присоединить земли инувенов к империи. Как бы то ни было, ясно, что он вел с собой как минимум тысячу бойцов, а может, и десять тысяч. — Снорри пожал плечами и отвернулся от Молчаливой Сестры в сторону бабушки. Он смелее меня — пусть это не о многом говорит, — я бы не повернулся к этому созданию спиной. — Рикесон думал, что на нем благословение Одина, но дыхания великанов это не отвратило, и однажды летним днем все его воины замерзли на месте, и снег похоронил их.

Сломай-Весло сказал, что пленные из Уулискинда раскапывают мертвецов. Освобождают их из-подо льда.

Бабушка прошлась мимо первого ряда своих потомков. Мартус, мелкий я, Дарин, кузен Роланд с его дурацкой бородой, а также Ротус, тощий и унылый, неженатый в тридцать лет, скучный, как не знаю что, одержимый чтением и разными историями. Она остановилась рядом с ним, еще одним своим любимчиком и потому третьим в очереди на трон, хотя казалось, что, скорее уж, она отдаст престол кузине Сере.

— И что, Снагасон? Кто послал такие силы на это дело?

Она посмотрела в глаза Ротусу, будто лишь он мог оценить ответ.

Гигант помолчал. Норсийцу нелегко побледнеть, но он именно что побледнел, клянусь.

— Мертвый Король, госпожа.

Гвардеец попытался ударить Снорри, то ли за неподобающую форму обращения, то ли за дурацкие сказки, уж не знаю. Бабушка остановила его, подняв палец.

— Мертвый Король, — медленно выговорила она, будто слова эти каким-то образом подтверждали ее мнение. Возможно, она упомянула его раньше, когда я не слушал.

Разумеется, я слышал о нем. Дети пугали друг друга такими историями в Ночь Всех Святых. Мертвый Король придет за тобой! Бу-у! Детишек это, конечно, пугало, но любого, толком представляющего, где находятся Затонувшие острова и сколько королевств отделяет нас от них, едва ли затронуло бы. Даже если в этих рассказах есть доля правды, не могу представить, чтобы серьезного джентльмена обеспокоила горстка язычников-некромантов, резвящихся с трупами на жалких холмиках, оставшихся у повелителей островов. Ну поднимут они какую-то сотню мертвецов, корчащихся в гробах, роняющих ошметки плоти на каждом шагу, — и что? Десять бойцов тяжелой кавалерии растопчут их за полчаса без вреда для себя и наплюют в их пустые глазницы.

Я устал и был не в духе из-за того, что пришлось проторчать добрую половину утра, выслушивая эти глупости. Будь я еще и пьян, мог бы и озвучить свои мысли. Видимо, хорошо, что я все-таки был трезв, хотя под взглядом Красной Королевы все равно вмиг пришел бы в себя.

Бабушка обернулась и показала на норсийца.

— Хорошо сказал, Снорри вер Снагасон. Да ведет тебя твой топор! — (Я заморгал. Какое-то северное изречение, что ли?) — Уведите его.

И гвардейцы увели его под звон кандалов.

Другие принцы забормотали, я зевал. Я смотрел, как уходит великан-норсиец, и надеялся, что нас скоро отпустят. Хотелось в постель, но у меня были свои планы на Снорри вер Снагасона, и я рассчитывал быстро завладеть им.

Бабушка вернулась на трон и сидела спокойно, пока двери не закрылись за последним заключенным.

— Знали ли вы, что существуют ворота в смерть? — Красная Королева не повысила голос, и все же он заглушил болтовню принцев. — Настоящая дверь, которую можно потрогать. И за ней — владения смерти. — Она окинула нас взглядом. — Теперь вам следует задать мне важный вопрос.

Все молчали — я не знал, что говорить, но хотел сказать хоть что-то, чтобы пауза не тянулась. Впрочем, я передумал, и тихо было до тех пор, покуда Ротус не прочистил горло и не спросил:

— Где?

— Неверно. — Бабушка вскинула голову. — Вопрос был: почему? Почему есть дверь в смерть? Ответ важнее всего, что вы слышали сегодня. — Ее взгляд упал на меня, и я быстренько принялся изучать ногти на руках. — Дверь в смерть есть потому, что мы живем в мифические времена. Наши предки жили в эпоху непреложных законов. Времена изменились. Дверь есть, потому что о ней рассказывают, потому что за сотни лет накопились мифы и легенды, потому что так написано в священных книгах и потому что истории об этой двери передают из уст в уста. Дверь есть, потому что была нам в некотором смысле нужна, мы ждали ее. Вот почему. И именно поэтому вы должны поверить в то, что услышали сегодня. Мир меняется, движется у нас под ногами. Мы воюем, дети Красной Марки, пусть вы этого еще не заметили, не ощутили. Мы воюем со всем, что только можно вообразить, и вооружены лишь желанием противостоять ему.

Бред какой-то. В последний раз Красная Марка воевала со Скорроном, да и то в прошлом году кое-как заключили мир… Должно быть, бабушка почувствовала, что теряет даже самую внимательную часть аудитории, и сменила тактику.

— Ротус спросил: «Где?» — но я знаю, где эта дверь. И знаю, что открыть ее нельзя. — Она снова поднялась с трона. — А что нужно для двери?

— Ключ?

Сера, как обычно, хотела угодить.

— Да. Ключ. — Бабушка улыбнулась любимице. — Его будут искать многие. Опасная вещь, но лучше пусть она будет у нас, чем у наших врагов. Скоро я дам вам задания: кого-то отправлю на поиски, кому-то задам вопросы, кому-то преподам урок. Но будьте готовы выполнить эти задачи. Так вы послужите мне, послужите себе и, самое главное, послужите империи.

Обмен взглядами, шепотки. Кто-то, наверное Мартус, спросил: «И при чем здесь Красная Марка?»

— Довольно! — Бабушка хлопнула в ладоши, отпуская нас. — Идите. Возвращайтесь к своей пустой роскоши, наслаждайтесь ею, покуда можете. Или, если в вас жива моя кровь, подумайте над тем, что я сказала, и действуйте. Настали последние дни. Все наши жизни сходятся в единой точке, и до нее от этого зала не так далеко. Точка в истории, где император спасет или проклянет нас. Все, что мы можем сделать, — это выиграть для него необходимое время, и ценой этому будет кровь.

Наконец! Я пронесся, расталкивая остальных, догнал Серу.

— Вот оно как! Старая летучая мышь не в себе. Император! — Я засмеялся и обольстительно улыбнулся ей. — Даже бабушка не настолько старая, чтобы застать последнего императора, верно?

Сера с отвращением взглянула на меня.

— Ты вообще слушал, что она сказала?

И удалилась, оставив меня толкаться с Мартусом и Дарином.

4

Из тронного зала я выскочил в длинный коридор и свернул налево, в то время как родичи мои свернули направо. Оружие, статуи, портреты, декоративные композиции из мечей промелькнули мимо, сапоги протопали сотню метров по ошеломляюще дорогому шелковому ковру в индийском стиле. В конце я свернул за угол, едва сдерживаясь, избежал встречи с двумя горничными и побежал по центральному коридору гостевого крыла, где десятки помещений были готовы принять знатных посетителей.

— С дороги, мать вашу!

Из дверного проема выполз Роббин, старый слуга отца, седой и сгорбленный, вечно не вовремя попадавшийся под ноги. Я проскочил мимо него, ускоряя бег. Бог знает зачем мы держим этих приживалов.

Дважды гвардейцы высовывались из ниш, один чуть не напал на меня, прежде чем сообразил, что я скорее шут, нежели убийца. За две двери до конца коридора я остановился и вошел в Зеленую комнату, решив, что там никого нет. Комната, обставленная в деревенском стиле, с кроватью, балдахин которой имитировал сплетенные ветви дуба, и правда была пуста, на мебели — белые чехлы. Я миновал кровать, на коей как-то провел несколько приятных ночей в обществе смуглой графини из Рима, и распахнул ставни. Через окно — на балкон, прыжок на балюстраду, и дальше — на крышу дворцовых конюшен, способных посрамить любой особняк на Королевской дороге.

Теперь-то я знаю, как надо падать, но падение с крыши конюшен угробило бы даже китайского акробата, и потому скорость, с которой я бежал по каменному желобу, была компромиссом между желаниями не разбиться насмерть и не оказаться заколотым Мэресом Аллусом и его головорезами. Огромный норсиец мог бы помочь вернуть долги, если бы я смог заполучить его и удачно заключить сделку. Ох, если бы люди поняли, что я в нем нашел, и не дали бы мне преимущества, тогда я просто мог бы подсунуть ему какого-нибудь болвана и поставить против него.

В конце конюшен есть два столба, поддерживающих древний плющ, а может, и наоборот. В любом случае, если лезть умело или не иметь выбора, до земли добраться можно. Я проскользил последние три метра, разбил пятку, прикусил язык и помчался к Боевым воротам, плюясь кровью.

Я совсем запыхался и, добежав, согнулся пополам, уперся ладонями в колени и судорожно глотнул воздуха, прежде чем оценить ситуацию.

Двое гвардейцев смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Старый пьяница, по прозвищу Дубль, и парнишка, которого я не знал.

— Дубль! — Я выпрямился и поднял руку в приветственном жесте. — В какую темницу увели пленников королевы?

Могло оказаться, что в камеры на вершине Марсельской башни. Конечно, это рабы, но норсийца с кем попало не посадишь. Всегда неплохо начать с непринужденного вопроса и тем самым разговорить собеседника.

— Да нет для них камер.

Дубль хотел было сплюнуть, но передумал и шумно сглотнул.

— Чт?..

Не могла же она в самом деле казнить их — это было бы преступной тратой ресурсов.

— Да вроде как освободят их, я слышал. — Дубль помотал головой, выражая неодобрение, брыли его болтались. — Контаф с ними разберется. — Он кивнул, показывая на другую сторону площади, — и правда, там был Контаф, укутанный в торжественное облачение. Он семенил в нашу сторону, надутый, как то свойственно мелким чиновникам. Из высоких зарешеченных окон над Боевыми воротами я слышал приближающийся лязг цепей.

— А, черт! — Я перевел взгляд с двери на субкамергера и обратно. — Задержи их тут, Дубль. Не говори им ничего, понял? Ни-че-го. Сам проверю. И твоего друга тоже.

И я умчался перехватывать Амераля Контафа из дома Месер.

Мы встретились посреди площади, где древние солнечные часы отмеряли время утренними тенями. Мостовая уже начала нагреваться, и над крышами домов занималась заря.

— Амераль!

Я раскинул руки, словно он был моим давним другом.

— Принц Ялан.

Он пригнул голову, словно стараясь не видеть меня. Его подозрительность можно было простить — в детстве я засовывал ему в карманы скорпионов.

— Эти рабы, которых приводили в тронный зал… что с ними будет, Амераль?

Он попытался обойти меня, сжимая свиток с приказом в пухлом кулаке, но я не дал.

— Я отправлю их с караваном в порт Исмут с бумагами, расторгающими все договоры. — Он перестал пытаться обойти меня и вздохнул. — Что вам нужно, принц Ялан?

— Только норсиец. — Я улыбнулся и подмигнул Амералю. — Он слишком опасен, чтобы просто освободить его. Это должно быть очевидно для каждого. В любом случае бабушка послала меня распорядиться насчет него.

Контаф поднял глаза, недоверчиво сузившиеся.

— Мне не давали таких указаний.

Надо признать, лицо у меня удивительно честное. Что называется, блеф и отвага. Меня легко принять за героя, и без особых усилий я могу убедить самого циничного незнакомца в своей искренности. С людьми, которые меня знают, этот трюк проходит не всегда. Далеко не всегда.

— Пойдемте со мной.

Я положил руку ему на плечо и подтолкнул в сторону Боевых ворот. Направить человека туда, куда он и так собирался пойти, — правильно, это стирает грань между тем, чего хочет он, и тем, чего хотите вы.

— По правде говоря, Красная Королева выдала мне свиток с приказом. Что-то нацарапала на пергаменте второпях, а я, к своему стыду, изловчился выронить его, когда бежал сюда. — Я убрал руку с плеча Контафа и расстегнул золотую цепь на запястье — тяжелую, с маленькими рубинами на обеих сторонах застежки. — Было бы ужасно неловко вернуться и признаться бабушке, что я потерял свиток. Друг понял бы меня. — Я снова подтолкнул его, словно единственным моим желанием было спокойно добраться до места назначения. Цепочкой я тряс перед глазами Контафа. — Вы же ведь правда мой друг, Амераль?

Я не стал ронять цепочку ему в карман, чтобы не напоминать о скорпионах, а предпочел вложить в его потную ладонь, рискуя, что он догадается: это красное стекло и позолоченный весьма тонким слоем свинец. Все по-настоящему ценное я давно заложил.

— А не хотите вернуться и поискать документ? — спросил Контаф, останавливаясь и разглядывая цепочку. — К вечеру принесете.

— Ну разумеется, — честно выдавил из себя я. Еще чуть-чуть — и честность из меня просто-таки потечет.

— Этот норсиец и правда опасен, — кивнул Контаф, словно убеждая самого себя. — Язычник, поклоняющийся ложным богам. Признаться, я удивился, когда его распорядились освободить.

— Недосмотр, — кивнул я. — Сейчас исправим. — Впереди Дубль, похоже, оживленно спорил с кем-то через зарешеченное окошечко Боевых ворот. — Можешь выпускать, — крикнул я ему, — мы готовы!

— Выглядишь на удивление довольным собой.

Дарин прошествовал в Высокий зал, обеденную галерею, названную так скорее в силу ее расположения, чем из-за высоких потолков. Мне нравится есть там — уж больно вид хорош: и сам дворец, и — в узких окнах — большой вход в дом моего отца.

— Фазан, засоленная форель, куриные яйца. — Я показал на серебряные блюда на длинном столе. — Все, что душе угодно. Угощайся.

Дарин — самодовольный тип и слишком уж лезет в мои дела, но все же это не такая отборная заноза в заднице, как Мартус, поэтому он и носит звание любимого брата.

— Мажордом говорит, в последнее время с кухни то и дело пропадает еда.

Дарин взял яйцо и уселся в дальнем конце стола.

— Странно. — Явно это Юла, наша востроглазая главная кухарка, рассказывает мажордому, но как подобные сплетни достигают ушей Дарина? — Пора бы задать трепку поварятам и положить этому конец.

— А доказательства есть?

Он посолил яйцо и смачно откусил.

— К черту доказательства! Высечь работников — и всякий побоится воровать. Так бы поступила бабушка. Ловкие руки легко ломаются, как она говорит.

Я честно бушевал, пользуясь своим недовольством, чтобы произвести должное впечатление. Все, Ял больше не сможет продавать фамильное серебро, этот источник кредитования иссяк. Но у меня есть норсиец в Марсельской башне. Ее было видно с моего места за столом, где я сидел, — кособокое каменное строение, самое древнее во всем дворцовом комплексе, изуродованное в ходе бесконечных и безуспешных попыток былых королей снести его. Ряд крошечных окошек с толстыми решетками опоясывал башню. Снорри вер Снагасон наверняка смотрел в одно из них с пола своей камеры. Я велел давать ему сырое мясо с кровью. Бойцам мясо идет на пользу.

Долго-долго смотрел я в окно на башню и бескрайние небеса позади нее, бело-голубые, в непрестанном движении, так что казалось, будто движется башня, как каменный корабль, бороздящий белые волны, а облака стоят на месте.

— И что ты думаешь обо всей этой ерунде сегодня утром?

Я задал вопрос, не ожидая ответа, будучи уверенным, что Дарин уже ушел.

— Думаю, если бабушка обеспокоена, нам тоже следует насторожиться, — сказал Дарин.

— Дверь в смерть? Трупы? Некромантия? — Я легко стянул губами мякоть с фазаньих костей. — Мне надо бояться вот этого? — Я постучал костью по столу, отвел взгляд от окна и ухмыльнулся. — Оно будет преследовать меня, желая отомстить?

Я изобразил, будто кость идет.

— Ты слышал этих людей…

— А ты вообще сам хоть раз видел, чтобы мертвецы ходили? Забудь о далеких пустынях и ледяных пустошах. Здесь, в Красной Марке, кто-нибудь видел такое?

Дарин пожал плечами.

— Бабушка говорит: по крайней мере один нерожденный появился в городе. Это следует воспринимать серьезно.

— Что?

— Боже! Ты же ее не слушал. Она королева, понимаешь ли. Время от времени не вредно обращать внимание!

— Нерожденный?

Это слово ни о чем мне не говорило. Вообще.

— Нечто, рожденное не в жизнь, а в смерть, помнишь? — Заметив мой отсутствующий взгляд, Дарин покачал головой. — Забудь! Слушай, отец ждет тебя вечером в этой своей опере. И не вздумай опоздать или заявиться пьяным. Не притворяйся, что тебя не предупредили.

— Опера? Божечки, за что?

Вот только этого мне не хватало — кучки толстых размалеванных идиотов, несколько часов кряду завывающих со сцены.

— Просто приходи. Ожидается, что кардинал будет время от времени финансировать подобные проекты. А в таком случае его семейству лучше держать лицо, иначе сплетники проявят нездоровый интерес.

Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но сообразил, что среди этих сплетников могут оказаться сестры де Вир. И недавно приехавшая Фенелла Маитус — по слухам, ослепительная дочь Ортуса Маитуса, чьи карманы были столь глубоки, что доступ к ним стоил, может статься, брачного договора. И разумеется, если я организую дебют Снорри как бойца до начала представления, то, по всей вероятности, в антрактах множество аристократов и купцов откроет кошельки, желая поставить на него. Если и можно сказать об опере что-то хорошее, так это то, что она позволяет куда лучше оценить прочие виды развлечений. Я закрыл рот и кивнул. Дарин ушел, продолжая жевать яйцо.

У меня пропал аппетит. Я оттолкнул тарелку. Пальцы нащупали старый медальон под плащом, выудили и постучали им по столу. Недорогая вещица из металла и стекла открылась — внутри был портрет моей матери. Я снова захлопнул ее. Последний раз мать видела меня семилетним, а потом поток унес ее. Это говорят так — поток, а на самом-то деле понос. Слабеешь, лежишь в лихорадке, воняешь и умираешь. Предполагается, что принцессы и матери умирают не так. Я убрал медальон подальше. Лучше пусть она так и помнит меня семилетним и не знает, какой я сейчас.

Прежде чем покинуть дворец, я вызвал сопровождение — двоих пожилых гвардейцев, призванных охранять мою королевскую шкуру по приказу отца. Они шли за мной по пятам, когда я пересек Красный зал и прихватил нескольких приятелей. Руст и Лон Грейяры, кузены принца Арроу, сослались на другие дела, что, надо полагать, означало планы сожрать все самое вкусное и гоняться за горничными. Еще — Омар, седьмой сын калифа Либа и отличный товарищ для азартных игр. Я познакомился с ним во время своего краткого и бесславного пребывания в Матеме, и он убедил калифа отправить его на континент продолжить образование! С Омаром и Грейярами я направился в помещения для гостей, в то крыло Внутреннего дворца, где жили наиболее важные особы и где находились покои отца Барраса Йона, посла Вьены при дворе. Мы послали за Баррасом слугу, и тот живо явился в сопровождении Ролласа — не то приятеля, не то телохранителя.

— Какая отличная ночь, чтобы напиться! — приветствовал меня Баррас, спускаясь по ступеням. Для него все ночи были хороши, чтобы напиться.

— А для этого нужно вино, — развел руками я.

Баррас отодвинулся в сторону, и показался Роллас с большой флягой.

— При дворе нынче оживленно.

— Клан собрался.

Баррас вечно гонялся за новостями. Подозреваю, половина его жалования зависела от передачи сплетен его отцу.

— Синяя Госпожа опять играет в свои игры?

Он закинул руку мне на плечи и повел меня к Общим воротам. Послушать Барраса, так кругом сплошные заговоры народов, а то и похуже — заговор, призванный подорвать остатки мира в Разрушенной Империи.

— Если б я знал. — Он упомянул о Синей Госпоже, о которой говорили все вокруг. Баррас всегда настаивал, что бабушка и эта колдунья ведут какую-то собственную войну, причем уже не один десяток лет. Если это правда, то, на мой взгляд, это хреновое оправдание, учитывая, что я не замечал ничего такого. Истории про Синюю Госпожу казались такими же сомнительными, как те, что рассказывали про магов, заполонивших западные дворы, — Келема, Кориона и еще полдюжины других, по большей части шарлатанов. Лишь существование бабушкиной Молчаливой Сестры придавало слухам толику достоверности. — Последний раз я слышал, что наша подруга в синем бежала с одного тевтонского двора на другой. Возможно, ее уже повесили за ведовство.

Баррас хрюкнул:

— Будем надеяться! Будем надеяться, что она не вернулась в Скоррон и не развела опять эту свою войну.

В этом я был с ним согласен. Отец Барраса вел мирные переговоры и носился с ними, как со вторым сыном. Я бы предпочел, чтобы пострадал близкий родич, а не результат этих переговоров. Ничто не могло заставить меня вернуться в горы и опять воевать со Скорронами.

Мы покинули дворец через ворота Победы в добром расположении духа, передавая друг другу флягу веннитского красного, а я рассказывал о преимуществах ухаживаний за сестрами.

Мы вышли на площадь Героев, и вино у меня во рту обратилось в уксус. Я поперхнулся и уронил флягу.

— Там! Видите ее?

Кашляя, утирая слезы, я забыл о собственном правиле и показал на старуху с бельмом. Она стояла у подножия огромной статуи последнего управляющего, мрачного на своем жалком троне.

— Эй, прекрати!

Руст постучал меня по спине.

— Кого? — спросил Омар, глядя туда, куда я показывал. Облаченная в лохмотья, старуха, в принципе, могла сойти за тряпки на высохшем кусте — что, видимо, и показалось Омару.

— Едва не потеряли! — Баррас поднял флягу, невредимую в тростниковой оплетке. — Иди к папочке! Все, теперь-то я хорошенько за тобой присмотрю! — И он прижал ее к груди, как младенца.

Никто из них не видел Молчаливую Сестру. Она еще немного постояла, прожигая меня слепым глазом, потом развернулась и исчезла в толпе, устремляющейся в сторону рынка Трента. Понукаемый спутниками, я тоже пошел, терзаемый старыми страхами.

Мы пришли в «Кровавые ямы» вскоре после полудня, причем я потел и нервничал — не только из-за жары не по сезону или из-за того, что мое финансовое будущее легло теперь на пару весьма широких плеч. Молчаливая Сестра всегда вселяла в меня тревогу, а сегодня я как-то слишком на нее насмотрелся. Я продолжал озираться, почти ожидая вновь увидеть ее на многолюдных улицах.

— Давай-ка поглядим на это твое чудище!

Лон Грейяр хлопнул меня по плечу, вытряхнув из воспоминаний и напомнив, что мы пришли в «Кровавые ямы». Я изобразил улыбку и пообещал себе, что выдою этого засранца до последней кроны. У Лона были раздражающие манеры, слишком дружелюбные и одновременно бесцеремонные, и он вечно цеплялся за все, что ему ни скажешь, — словно сомневался во всем, даже в ваших сапогах. Ну ладно, вру я немало, но это не значит, что родня всяких мелких князьков может позволять себе такие вольности.

Я остановился перед дверями и попятился, окидывая взглядом наружные стены. Здесь когда-то были скотобойни, пусть и роскошные, будто король тех далеких времен хотел, чтобы даже его скот забивали в зданиях, способных посрамить дома соперников, таких же жалких, как и он сам.

Я видел старуху с бельмом за пределами тронного зала лишь раз, когда она показалась на улице Гвоздей рядом с одним из богатых особняков в западном ее конце. Я как раз вышел из бального зала в доме посла с юной красоткой, получил по физиономии за труды и стоял, остывая и разглядывая улицу, прежде чем вернуться внутрь. Я качал зуб, проверяя, не расшатала ли его треклятая девица, когда увидел Молчаливую Сестру на широкой улице. Она стояла там, вот как есть, держа в одной руке ведро, в другой — кисть из конского волоса, и рисовала знаки на стене особняка. Не на ограде сада, выходящей на улицу, а на стене самого здания, и ни охрана, ни собаки как будто не замечали ее. Я смотрел на старуху и чувствовал, как усиливается холод, словно ночь пошла трещиной, через которую утекло все тепло. Она явно не торопилась, изображала один знак и переходила к следующему. В лунном свете казалось, что она рисует кровью, широкими размашистыми мазками, рассыпая брызги, и получаются символы, закручивающие ночь вокруг себя. Женщина огибала здание, набрасывая на него петлю из краски, медленно, терпеливо, безжалостно. Я забежал внутрь, боясь этой старухи с ведром крови больше, чем юной графини Лорен, ее не в меру быстрой руки и братьев, которых она вполне могла натравить на меня ради защиты своей чести. Радость ночи, однако, улетучилась, и довольно скоро я отправился домой.

День спустя мне сообщили об ужасном пожаре на улице Гвоздей. Дом сгорел дотла, никто не выжил. Даже сейчас это место пустует, никому не хочется там обосновываться.

На стенах «Кровавых ям», к счастью, не было никаких украшений, кроме разве что накарябанных тут и там имен случайных влюбленных. Я выбранил себя за глупость и шагнул внутрь.

Братья Терриф, содержавшие заведение, послали фургон, чтобы забрать Снорри из Марсельской башни, еще с утра. В своей записке я особо отметил, что о нем надо заботиться, и пообещал стрясти с них тысячу крон золотом, если его не будет на месте к моменту первого боя.

Сопровождаемый приятелями, я вошел и тут же погрузился в пот, вонь и грохот, наполнявшие это место. Но что ни говори, здесь мне нравилось. Вдоль боевых ям бродили разряженные в шелка дворянчики, каждый — островок ярких цветов и изысканности, за ними — круг потрепанных зевак, выпивох, опиоманов и задир, а на периферии — мальчишки-оборванцы, готовые разносить вести и передавать послания. Букмекеры, поголовно с ведома и одобрения Террифов, стояли в своих ложах по периметру зала, записывая ставки мелом, и мальчики были готовы выполнить любое мелкое поручение.

Четыре главных ямы располагались на осях огромного алмаза, вделанного в пол. Алая, Бурая, Охряная и Пурпурная. Все одинаковые — шесть метров глубиной, шесть в поперечнике, но Пурпурная была первой среди равных. Знать толкалась вокруг нее и других ям, обсуждая выставленных бойцов и величину ставок. Каждую яму окружал крепкий деревянный поручень, вделанный в деревянные же борта, закрывающие каменную кладку и опускающиеся на метр вниз. Я прошел к Пурпурной и наклонился, поручень вжался в живот. Снорри вер Снагасон прожег меня взглядом.

— Свежее мясо! — Я поднял руку, все еще созерцая свой счастливый билет. — Кто будет резать?

Две маленьких руки с оливковой кожей скользнули по парапету рядом со мной.

— Думаю, это сделаю я. Вы должны мне кусочек-другой, принц Ялан.

Ох, черт!

— Мэрес, рад тебя видеть!

К своей чести, я не выказал страха, а главное — не обгадился. Мэрес Аллус говорил спокойно и рассудительно, словно писарь или школьный учитель. Тот факт, что ему нравилось смотреть, как его сборщики долгов отрезают у человека губы, превращал его спокойный тон в чистый ужас.

— Здоровенный какой, — сказал Мэрес.

— Да.

Я смотрел по сторонам в поисках друзей. Все они, даже два старых ветерана, которых мой отец выбрал для охраны, ускользнули к Бурой яме, не сказав ни слова, и дали Мэресу незаметно подобраться ко мне. Лишь Омару хватило такта выглядеть виноватым.

— И как он будет смотреться против Норраса, человека лорда Грена, а? — спросил Мэрес.

Норрас был искусным бойцом, но я решил, что Снорри с легкостью размажет его. Теперь я мог видеть бойца Грена за решеткой напротив той, через которую вышел Снорри.

— Не пора ли начинать? Делать ставки? — Я бросил взгляд на Барраса Йона. — Норрас против моего свежего мясца? Какие ставки?

Мэрес положил мягкую ладонь мне на предплечье.

— Времени, чтобы сделать ставки, достаточно, пока его испытывают, а?

— Н-но он может пострадать, — всполошился я. — Я-то планирую сорвать немалый куш, Мэрес, и отдать тебе долг с процентами.

У меня болел палец. Тот, который Мэрес сломал, когда два месяца назад я задержал выплату.

— Уж будь любезен, — сказал он. — Если так, я покрою любые издержки. Такой человек… может стоить трехсот крон.

Я понял, куда он клонит. Три сотни — как раз половина той суммы, что я ему задолжал. Этот ублюдок хотел, чтобы Снорри погиб, а принц крови оказался у него на коротком поводке. Впрочем, выхода не было. С Мэресом Аллусом спорить невозможно, особенно в заведении его родича, да еще и будучи должным ему почти тысячу золотых. Мэрес знал, на что он мог толкнуть меня, неважно, принц я или нет. Он видел, что прячется за моей бравадой. Нельзя заниматься тем, чем занимался Мэрес, и при этом не разбираться в людях.

— Три сотни, если он не сможет сегодня выдержать все раунды?

Я умудрился успеть вернуться после этой смехотворной отцовской оперы и поставить на серьезные поединки. Сегодняшнее мероприятие было призвано подстегнуть аппетит и возбудить любопытство.

Мэрес не ответил, лишь хлопнул мягкими ладонями, и стражи подняли решетку. Железо заскрежетало по камню, загремели цепи, наматываясь на катушки, и толпа хлынула к парапету, повинуясь притяжению ямы.

— Здоровый какой!

— Красавчик!

— Ничего, Норрас его быстренько изуродует.

— Норрас знает свое дело.

Здоровенный тевтонец вышел из арки, крутя лысой головой на толстой шее.

— Только кулаки, норсиец, — крикнул Мэрес. — Единственный способ выбраться из ямы — следовать правилам.

Норрас поднял обе руки и сжал их в кулаки, словно в поучение язычнику. Он стремительно сократил дистанцию, мотая головой, дабы сбить противника с толку и вынудить его нанести неверный удар. Впрочем, мне он казался похожим на цыпленка — так же крутил башкой и выставлял локти, держа кулаки у лица, подобно крылышкам. Здоровенная мускулистая курица.

Снорри явно мог легко его достать, и Норрас решил пойти в обход. Он пригибал голову и принимал удары по черепу. Собственно, я уже видел, как люди разбивали кулаки о его толстую костистую голову, и хотел сказать об этом. Впрочем, мне было не до слов, Норрас ударил, а Снорри словил его кулак раскрытой ладонью и сомкнул пальцы. Он толкнул Норраса вперед, ударив другой рукой, и локтем непринужденно отразил левую руку противника. Огромный кулак северянина обрушился на лицо Норраса, на нос и подбородок. Тот отлетел никак не меньше чем на метр и гулко шмякнулся на пол, запрокинутое лицо было в крови, обломках зубов и соплях из расквашенного носа.

На миг воцарилась тишина, потом поднялся такой рев, что у меня уши заболели. Наполовину радость, наполовину ярость. Полетели пергаменты, на которых были записаны ставки, монеты переходили из рук в руки, новые пари заключались одно за другим.

— Впечатляющий экземпляр, — бесстрастно заметил Мэрес. Он смотрел, как двое служителей уволакивают Норраса через двухкамерный тамбур. Снорри дал им выполнить служебный долг. Я видел, как он подсчитал свои шансы на побег и понял, что они равны нулю. Вторые железные ворота можно было поднять только снаружи и только при условии, что первые опущены.

— Зовите Оотану.

Мэрес ни разу не повысил голос, но его было слышно повсюду. Он улыбнулся мне, плотно сжав губы.

— Нет! — Я подавил возмущение, вспомнив, что видел безгубых людей даже во дворце. У Мэреса Аллуса длинные руки. — Мэрес, друг мой, неужто ты серьезно? — Оотана был настоящим мастером, на поясе у него висело множество разных ножей. В этом году он успел выпотрошить уже с полдюжины хороших бойцов на ножах. — Пусть, по крайней мере, мой человек потренируется с ножом несколько недель! Он из ледяного края. Они не знают оружия, кроме топора.

Я пытался пошутить, но Оотана уже ждал за воротами — гибкий черт с дальних берегов Африка.

— Бой.

Мэрес поднял руку.

— Но…

Снорри даже оружие не выдали. Убийство, чистейшей воды убийство. Публичный урок принцу крови, дабы поставить его на место. Причем публика вовсе не обязана получить удовольствие! Раздался свист и улюлюканье, когда Оотана вошел в яму, беззаботно держа кривой клинок. Дворяне улюлюкали, словно смотрели представление уличных актеров. И ведь снова заулюлюкают с не меньшим энтузиазмом, когда соберутся в отцовой опере.

Снорри поднял на нас глаза. Клянусь, он ухмылялся!

— Теперь без правил?

Оотана медленно наступал, перекидывая нож из одной руки в другую. Снорри раскинул руки, и без того огромный, а в замкнутом пространстве тем более, — и с ревом, заглушившим голоса толпы, кинулся вперед. Оотана отскочил, собираясь нанести удар, но норсиец был слишком быстр, он обогнул противника и протянул руки, такие же длинные, как у африканца. Наконец Оотана мог разве что попытаться нанести смертельный удар — больше ничто не могло спасти его от хватки Снорри. Обмен ударами не состоялся, перейдя в столкновение. Снорри навалился на противника, оттолкнул его назад на метр и ударил спиной о стену ямы. Продержал так буквально мгновение — может, они даже сказали друг другу что-то — и отошел. Оотана бесформенной кучей сполз по стене, на затылке на фоне темной кожи белели обломки костей.

Снорри повернулся к нам, бросил на меня взгляд, который было невозможно прочесть, и опустил глаза, чтобы рассмотреть воткнутый в его ладонь по самую рукоять кривой нож. Цена, которую он заплатил, чтобы клинок не вонзился в горло.

— Медведь.

Мэрес сказал это тише, чем когда-либо, хотя вокруг бесновалась толпа. Никогда не видел его рассерженным, да его мало кто таким видел, но по тому, как побледнела его кожа и плотно сжались губы, все было ясно.

— Медведь? Почему тогда просто не расстрелять его отсюда из арбалетов — да и дело с концом?

Однажды я видел в «Кровавых ямах» настоящего медведя, черного, из западных лесов. Его натравили на конахтца с копьем и сетью. Зверь был примерно того же размера, что и человек, но копье разъярило его, и едва он подобрался ближе, все было кончено. Неважно, насколько человек мускулист, сила медведя — это что-то совсем другое, и любой воин против нее бессилен, как ребенок.

Медведя привели не сразу. Он явно не входил в план, включавший Норраса и Оотану. Снорри просто стоял на месте, держа раненую руку высоко над головой и сжимая запястье другой рукой. Он оставил нож на месте — в ладони.

Ярость толпы, проявленная при появлении Оотаны, взлетела на новую высоту, когда в воротах показался медведь, но грохочущий смех Снорри успокоил ее.

— Это что, медведь? — Он опустил руки и ударил себя кулаками в грудь. — Я из ундорет, детей молота. В наших жилах течет кровь Одина. Мы — рожденные бурей! — Зная, кто его палач, Снорри показал на Мэреса пронзенной рукой, истекающей кровью. — Я Снорри, сын топора. Я бился с троллями! У вас там есть медведь побольше, я видел в камере. Вот его и ведите.

— Медведя побольше! — заорал у меня за спиной Руст Грейяр, и его дурачина-братец подхватил:

— Медведя побольше!

Вскоре уже все орали хором, да так, что стены старой скотобойни завибрировали.

Мэрес промолчал, только кивнул.

— Медведя побольше! — продолжала реветь толпа, покуда тот не появился и все не замерли от изумления.

Уж не знаю, где там Мэрес его раздобыл, но, должно быть, зверь обошелся ему в целое состояние. Это было вообще самое огромное существо, какое я когда-либо видел. Куда крупнее черных медведей тевтонских лесов, крупнее даже седых медведей из края славян. Даже сидя за воротами в грязно-белом меху, он был высотой больше двух метров, под шкурой и жиром перекатывались мышцы. Толпа затаила дыхание, а потом завыла от восторга и ужаса, предвкушая кровь и смерть и возмущаясь бесчестным убийством.

Когда решетку подняли, медведь зарычал и пошел на четырех лапах, и тогда Снорри схватил нож и выдернул его, ловко повернув в последний момент, чтобы не расширить рану еще больше. Он сжал раненую руку в алый кулак, а другой взял клинок.

Медведь, явно какой-то арктической разновидности, неторопливо приближался, мотая головой из стороны в сторону, втягивая запах человеческой крови. Снорри атаковал, топая ножищами, раскинув руки и издавая оглушительный боевой клич, затем на мгновение остановился, но этого хватило, чтобы медведь поднялся на задние лапы и рванулся навстречу с ревом, от которого я едва не обмочился, даже находясь в безопасности за парапетом. Медведь был три метра ростом, черные когти поднятых передних лап длиннее человеческих пальцев. Нож Снорри, красный от его собственной крови, смотрелся жалко. Он даже жир медведя не пробьет, — чтобы добраться до внутренностей, нужен длинный меч.

Норсиец выкрикнул какую-то угрозу на своем языческом наречии и выкинул вперед раненую руку, растопырив пальцы, размазывая кровь по груди медведя. Безумие чистейшей воды — даже я знаю, что нельзя показывать дикому зверю, что ты ранен.

Медведь, скорее из любопытства, чем от ярости, нагнулся и лизнул окровавленный мех. И тут Снорри пошел в атаку. На миг я подумал, сможет ли он убить зверя, — ну, разве что каким-то чудом сумеет загнать клинок между позвонков, если медведь опустит голову. Все мы вдохнули, Снорри прыгнул. Он оперся раненой ладонью о голову медведя и, словно придворный акробат, прыгнул, пригнувшись, ему на плечи. Медведь взревел и распрямился, пытаясь дотянуться до того, кто ему досаждает, и был в этот момент похож на отца с ребенком на плечах. Снорри тоже выпрямился, подпрыгнул, пользуясь толчком медведя, и высоко вскинул руку с ножом. Он всадил клинок в деревянную обшивку метрах в шести над дном ямы. Подтянулся, перемахнул через парапет — и оказался среди нас.

Снорри вер Снагасон двигался сквозь толпу знати, раскидывая всех попадавшихся на пути. Он уже успел где-то подхватить новый нож и оставлял за собой след из смятых и истекающих кровью горожан, при том что клинком воспользовался всего три раза, когда люди Террифов всерьез пытались его остановить. Им он вспорол животы, одному едва не снес голову. Норсиец оказался на улице, прежде чем половина присутствовавших вообще поняла, что происходит.

Я наклонился над парапетом. В зале царил хаос, повсюду люди собирались с духом и пытались броситься в погоню, теперь, когда источник дохода сбежал. Медведь опять обнюхивал пол, слизывая кровь с брусчатки, на голове у него все еще был красный отпечаток ладони Снорри.

Мэрес исчез. Уж он-то умел появляться и исчезать. Я пожал плечами. Норсиец явно был слишком опасен, чтобы держать его здесь. Он меня погубил — так или иначе. По крайней мере, я пробил брешь величиной в триста крон в своем долге Мэресу Аллусу. Так он слезет с меня как минимум на три месяца, а то и на полгода. А за это время что угодно может случиться. Шесть месяцев — это целая вечность.

5

Опера! Ничто не может с ней сравниться. Разве что драки кабанов в период гона.

Единственное, что в ней было хорошего, — это место, где ее давали: красивое здание с куполом в восточном квартале Вермильона, где владычество флорентинских банкиров и миланских купцов придавало городу совсем другой колорит. В течение первого часа я пялился на скачущих по куполу нагих нимф, каким-то образом нарисованных так, что на вогнутой поверхности искажение было незаметно. Впрочем, как бы я ни восхищался умением художника подмечать детали, насладиться этим зрелищем регулярно мешали видения из «Кровавых ям». Снорри, обрушивающий на Норраса смертельный удар. Оотана, сползающий по стене и заваливающийся вперед с размозженной головой. Тот прыжок. Тот великолепный, немыслимый, безумный прыжок! На сцене сопрано воспаряла на высоких нотах, а я вспоминал, как норсиец вырвался на свободу.

В антракте я искал знакомые лица. Я опоздал на представление и шумно пробрался на место, закрывая другим обзор. В тусклом свете, вдали от своих более пунктуальных товарищей, я был вынужден усесться среди незнакомцев. Теперь, под люстрами фойе, хватая бокалы вина с каждого подноса, оказывающегося под рукой, я обнаружил, что, вопреки мрачным предупреждениям моего брата Дарина, на премьеру пришло удивительно мало народу. Оказалось, что даже отец не явился. Поговаривали, будто слег в постель. Он никогда не был любителем музыки, но сундуки Ватикана оплачивали эту свору ангелов и демонов, завывающих один другого громче, — толстяки потели под тяжестью восковых крыльев, выводя рулады. Самое меньшее, что мог сделать местный полномочный представитель, — это прийти и страдать вместе с остальными. А, чтоб их, я не видел даже Мартуса или гребаного Дарина.

Я протиснулся мимо человека в белой фарфоровой маске, словно явившегося не в оперу, а на маскарад. Или по крайней мере, попробовал протиснуться, но не смог и отскочил от него, будто он был выкован из железа. Я повернулся, потирая плечо. Что-то во взгляде сквозь щели в маске холодной волной страха смывало любые позывы возмутиться. Я дал толпе разделить нас. Это, вообще, был человек? Взгляд его преследовал меня. Белая радужка, серые белки. Плечо болело, будто инфекция разъедала кость… Нерожденный. Дарин что-то говорил о нерожденных в городе…

— Принц Ялан!

Амераль Контаф приветствовал меня с раздражающей фамильярностью, разряженный во что-то смехотворно пышное, несомненно купленное специально для этого случая. Премьеру явно никто не хотел смотреть, если уж сюда пригласили субъектов столь низкого пошиба.

— Принц Ялан!

Движение толпы несколько отдалило нас друг от друга, и я притворился, что не заметил его. Этот тип, видимо, преследовал меня из-за мнимых документов, касающихся Снорри. Хуже того, он уже вполне мог быть в курсе, что норсиец носится как безумный по улицам Вермильона. Или же он соскреб позолоту с моего подарка. В любом случае, какова бы ни была причина, по которой он хотел говорить со мной, мне как-то не хотелось с ним иметь дело. Я резко повернулся и оказался лицом к лицу с Аленом де Виром, щеголяющим какой-то неуместной повязкой на голове, сопровождаемым двумя уродливыми молодчиками, на коих криво сидели оперные накидки.

— Ялан!

Ален потянулся ко мне, но смог ухватиться лишь за мой изысканно расшитый плащ. Я сбросил его, а сам помчался к лестнице, прокладывая себе опасную тропу среди вдов с бриллиантами в волосах и сердитых старых лордов, глушивших вино с мрачной решимостью людей, желающих притупить чувства.

Я бегаю весьма неплохо, но, возможно, именно полное пренебрежение чужой безопасностью позволило мне так быстро обрести стратегическое преимущество.

В оперном театре есть общественная уборная для мужчин — дюжина открытых сидений над проточной водой, уходящей в переулок. Вода течет из большого резервуара на крыше. Стайка мальчишек весь день наполняет его ведрами — я имел случай обнаружить это, когда в прошлом сезоне воспользовался одной из костюмерных для свидания с герцогиней Сансера. Я усердно трудился над ней, как и следует молодому парню, имеющему дело с женщиной, явно стареющей, но столь же стремительно богатеющей, когда тот надеется уговорить ее одолжить ему немного, но едва мне удавалось хоть чего-то добиться, мимо двери несся мальчишка, расплескивая воду из тяжелых ведер. Это, надо сказать, здорово отвлекало. И старая корова не одолжила мне ни монетки.

Однако тот вечер с герцогиней Одолжи-Ведро не прошел совсем уж зря. Дав ей выпроводить меня влажным поцелуем, с мурашками на заднице, я разогнал эту малышню и кому-то даже дал пинка. Верно, противник превосходил меня числом, но я — герой перевала Арал, и порой, когда в принце Ялане Кендете пробуждается гнев, лучше убраться с дороги. Если ты восьмилетка.

Я обнаружил троих маленьких паршивцев в крошечном чулане, где хранятся ведра и всевозможные швабры и тряпки. Тоже неплохо — в моем списке появилось еще одно место, где можно спрятаться.

Теперь я бежал по тому же коридору, преследуемый Аленом и компанией, отставшими на пару поворотов, и вот остановился как вкопанный, распахнул дверь чулана и нырнул внутрь. Если приходится захлопывать дверь за собой, важно сделать это быстро, но тихо. А это не так-то просто, когда путаешься в черенках метел в темноте, а на тебя сыплются целые башни из ведер. Считаные секунды спустя, когда Ален со своими мордоворотами протопал по коридору, герой перевала Арал сидел на корточках среди швабр, зажимая рот, чтобы не чихнуть.

Мне удалось достаточно долго сдерживать чих, но никто не в силах полностью контролировать свое тело — так я сказал герцогине Сансера, когда она выразила свое разочарование.

— Апчхи!

Шаги, затихающие где-то вдали, остановились.

— Что это было? — раздался голос Алена, далекий, но отчетливо слышный.

Трусы делятся на две большие группы — тех, кого страх парализует, и тех, кого он электризует. К счастью, я принадлежу к последним, так что вылетел из чулана, как… ну, как развратный принц, надеющийся избежать трепки.

Я всегда обращаю внимание на окна, а в оперном театре легче всего добраться до них в вышеупомянутой общественной уборной — они там нужны для вполне определенных целей. Я промчался по коридору, развернулся и влетел в вонючий полумрак мужского туалета. Там восседал какой-то пожилой джентльмен с флягой вина, явно считая, что вдыхать канализационную вонь предпочтительнее, чем сидеть перед сценой. Я проскочил мимо, взобрался на самый дальний стульчак и попробовал всунуть голову между ставень. Обычно они были распахнуты, дабы обеспечить надлежащую вентиляцию и не дать этому месту взорваться, если какой-то обожравшийся дворянчик испустит ветры. Сегодня, как и все с того момента, как я проснулся, они словно обратились против меня и были крепко закрыты. Я тряхнул их как следует. Они не были заперты и не поддавались по какой-то абсолютно загадочной причине. Страх прибавил силы моим рукам, и, когда треклятая штуковина так и не открылась, я просто сорвал ее и высунулся наружу.

Долю секунды я просто стоял, и лицо мое овевал прохладный, чуть менее вонючий ветер. Спасение! Есть что-то почти оргазмическое в том, чтобы вырваться из-под груды проблем на свободу и показать всем длинный нос. Может статься, завтра та же неприятность будет ждать за углом, но сегодня, прямо сейчас, она повержена, лежит в пыли. Трусы, тем более наделенные, как это с нами часто случается, избыточным воображением, направляют внимание в будущее, беспокоясь о том, что будет потом, и, когда выпадает редкая возможность жить единым мгновением, мы хватаем ее всеми свободными руками.

В следующую долю секунды я осознал, что мы на втором этаже и что падение на мостовую может покалечить меня посерьезнее, чем Ален с дружками. Возможно, мне стоит надуться, распушиться и напомнить Алену, чьему гребаному папаше принадлежит эта опера и чья бабка, так уж получилось, греет задницей трон. Я никогда не верил, что здравый смысл Алена перевесит его же гнев, но перспектива переломать ноги в проулке, куда сливали дерьмо… тоже не радовала.

И тут я увидел ее — согбенную фигуру в лохмотьях, склонившуюся над каким-то предметом. Ведро? Мелькнула смехотворная мысль, что это очередной мальчишка, таскающий воду в клозет. Бледная рука подняла кисть, лунный свет замерцал на капающей с нее жидкости.

— Ялан Кендет прячется в клозете. С ума сойти!

Ален де Вир распахнул дверь у меня за спиной. Я не обернулся. Не озаботься я этим заранее, в начале антракта, сейчас точно наделал бы прямо в штаны. Фигура в проулке подняла голову, и один глаз засветился в темноте перламутровыми отблесками лунного света. Плечо заболело при мысли о фигуре в маске, в которую я врезался. Уверенность схватила меня за горло: это был не человек. В его взгляде не было ничего человеческого. На улице женщина с бельмом рисовала свои роковые руны, а внутри, среди знатных дам и господ, разгуливал ад.

Я предпочел бы столкнуться лицом к лицу с дюжиной де Виров, чтобы сбежать от Молчаливой Сестры. Да что там, я бы раздавил Мэреса Аллуса, чтобы быть хоть немного подальше от старой ведьмы. Я бы наступил ему на яйца и сказал, что он может приписать это к моему долгу. Я бы кинулся прямо на Алена и его друзей, если бы не воспоминание о пожаре на улице Гвоздей. Стены сгорели сами, остался лишь пепел. Никто не выбрался. Ни одна живая душа. В городе было еще четыре таких пожара. Четыре за пять лет.

— Ох, Яаааалаааан! — Ален язвительно протянул мое имя нараспев. Он и правда как-то слишком переживал тот инцидент с вазой, разбитой о его голову.

Я протиснулся дальше сквозь сломанные ставни, пропихнул оба плеча, выламывая щепки. На лицо натянулось что-то вроде паутины. Мне что, вот прямо сейчас большущего паука на голове не хватало? Снова боги судьбы гадили на меня с небес. Я посмотрел налево. Черные знаки покрывали стену, подобно ужасным насекомым, охваченным предсмертными корчами. Справа тоже были знаки. Казалось, они росли по стенам, словно лианы… или ползли вверх. Старуха просто не могла дотянуться так высоко. Она сеяла свои мерзкие семена, огибая здание, рисуя удавку из знаков, и из каждого вырастали все новые и новые, и вот уже удавка превращалась в сеть.

— Эй!

Я проигнорировал Алена, и его злорадство перешло в раздражение.

— Надо отсюда выбираться. — Я высвободился и оглянулся на троицу, стоящую на пороге, и на старика, с задумчивым видом сжимающего флягу. — Нет времени…

— Снимите его оттуда.

Ален с отвращением качнул головой.

Падение на мостовую покинуло первую строчку списка самых жутких происшествий за сегодня, где еще недавно возвышалось над Аленом и компанией. Письмена на стене мгновенно смели всю остальную часть списка прямехонько в клозет. Я просунул в дыру обе руки, ринулся вперед, проскочил полметра и резко остановился — грудь застряла в раме. Снова что-то темное и очень холодное натянулось на мое лицо, ей-ей, словно паутина, сплетенная самым могучим пауком в мире. Клочья ее закрыли мне левый глаз и не давали двигаться дальше.

— Быстро!

— Хватайте его!

Раздался топот. Ален возглавлял атаку. Выкручиваться я вообще-то умею неплохо, но в текущей ситуации никаких перспектив не предвиделось. Я ухватился за подоконник обеими руками и попытался оттолкнуться, но продвинулся лишь на несколько сантиметров и порвал куртку. Черная гадость у меня на лице натянулась еще сильнее, оттягивая голову назад и угрожая забросить меня обратно в комнату, если я хоть чуть ослаблю хватку.

Природа, конечно, одарила меня довольно щедро, но я стремлюсь избегать серьезных физических усилий, особенно будучи одетым, и не претендую на явную мощь. Впрочем, чистый ужас, как оказалось, действует на меня поистине чудотворно, известно же, что я могу отбрасывать на удивление тяжелые предметы, если они окажутся на моем пути к бегству.

Я представил, как рука де Вира дотягивается до моей дрыгающейся ноги, и это усилило мой страх в нужной степени. Беспокоило не то, что меня могут втащить внутрь и задать трепку, — хотя вообще-то в других условиях это… весьма напугало бы. Дело было в том, что, вполне вероятно, покуда бедный старина Ялан будет получать пинки и кататься по полу, мужественно принимая удары и вопя о милосердии, Молчаливая Сестра затянет свою петлю, вспыхнет огонь и мы тут все сгорим.

Что бы там ни облепило мне лицо, оно перестало натягиваться и лишь удерживало меня от продвижения вперед, запас эластичности явно был исчерпан. Теперь это больше походило на шнур, врезающийся мне в лоб и в лицо. Ногам было больше не от чего отталкиваться, я висел, высунувшись на треть, беспомощно молотя ногами и выкрикивая всевозможные угрозы и обещания. Подозреваю, Ален с дружками остановился позабавиться за мой счет, потому что они набросились на меня намного позже, чем я ожидал.

Им следовало отнестись к этому куда серьезнее. Болтающиеся в воздухе конечности могут быть опасны. В отчаянии я дернул ногами и попал во что-то твердое, — похоже, под каблуком хрустнул нос. Кто-то издал звук, очень похожий на тот, что издал Ален, когда утром я разбил вазу о его голову.

Еще одного рывка оказалось достаточно. Нечто, похожее на веревку, врезалось глубже, словно холодный клинок, потом что-то сместилось. Вообще-то казалось, что это был я, а не препятствие и что это я треснул и трещины побежали по мне, но в любом случае я освободился и вывалился наружу, причем целиком, а не двумя кусками.

Конечно, это была пиррова победа, я получил свободу рухнуть лицом вниз на брусчатку с высоты двух этажей. Когда во время падения понимаешь, что не в состоянии больше кричать, можно быть уверенным: ты упал как-то слишком глубоко. Слишком глубоко и слишком быстро, чтобы оставался шанс вообще когда-либо подняться. Однако что-то потянуло меня, едва-едва замедляя падение, и ужасный звук, как будто что-то разорвалось, заглушил мой крик. В любом случае я грохнулся так, что совершенно точно погиб бы, если бы не огромная куча полужидкого дерьма, скопившаяся у выхода канализационной трубы. Я плюхнулся прямо в нее.

Я встал, шатаясь и отплевываясь, громко выругался, поскользнулся и упал обратно. Презрительный смех откуда-то сверху подтвердил: публика присутствовала. Я предпринял вторую попытку встать — и завалился на спину, стирая с глаз дерьмо. Посмотрел вверх и увидел, что стена оперного театра покрыта сплетающимися знаками — вся, за исключением окна, из которого я выпал и из которого сквозь пробитую мною дыру высовывалось чье-то лицо. Черные лапы каллиграфии Молчаливой Сестры покрыли решительно все, кроме сломанных ставень туалета, на которых не было ни следа, и оттуда вниз шла глубокая трещина в камне, повторяющая траекторию моего падения. Из трещины сочился какой-то особенный золотистый свет, мерцающий по всей длине, освещающий переулок и здание.

Теперь я торопился меньше, но двигался быстрее. Я смог встать на ноги и оглядеться в поисках Молчаливой Сестры. Она исчезла за углом, вполне вероятно, еще до моего падения. Много ли ей осталось, чтобы замкнуть петлю, я не видел. Я попятился в середину переулка, прочь от кучи дерьма, безуспешно пытаясь вытереть грязь с одежды. Что-то цеплялось за мои пальцы, и я увидел, что держу нечто, по виду напоминающее черную ленту, а на ощупь — дергающуюся лапку какого-то кошмарного насекомого. Я с криком попытался оторвать это от себя и обнаружил, что с моей руки свисает целый ведьмин знак, почти достигая земли и дергаясь на несуществующем ветру, будто пытаясь обернуться вокруг меня. Я с отвращением сбросил его, чувствуя: он грязнее того, в чем я измазался с ног до головы.

Резкий звук заставил меня оглянуться на здание. Я увидел, что трещина расширяется, стрелой проносится вниз еще на полтора метра и почти достигает земли. Крик, который у меня вырвался, напоминал девчоночий больше, чем мне хотелось бы. Я без колебаний развернулся и побежал. Сверху снова засмеялись. Я остановился в конце переулка, придумывая, что бы такое умное крикнуть в ответ Алену. Но все мое остроумие словно улетучилось, когда по всей стене, совсем рядом со мной, начали загораться знаки. Каждый с треском раскрывался, словно это были трещины, ведущие в мир огня, таящийся под поверхностью камня. В тот миг я понял, что Молчаливая Сестра закончила работу и что Ален, его дружки, старик с флягой и все, кто там еще внутри, вот-вот сгорят. Клянусь, мне даже стало жаль оперных певцов.

— Прыгайте, идиоты! — закричал я через плечо, бросаясь бежать.

Я резко обогнул угол и поскользнулся — подошвы все еще были в грязи. Я растянулся на брусчатке и увидел, что теперь весь переулок освещен слепящим светом, сквозь который прорывается пульсирующая тень. Каждый знак пылал. В дальнем конце замерла тень: Молчаливая Сестра, потрепанная и неподвижная, она казалась пятном на фоне бушующего у нее за спиной пламени.

Я встал — и услышал ужасные вопли. Старый зал наполнился нотами, которые в нем не звучали ни разу за всю его долгую историю. Тогда я побежал, ноги то и дело скользили, и со стороны ярко освещенного переулка что-то гналось за мной — яркая зигзагообразная линия, она словно стремилась настичь, поймать и поджечь, чтобы я разделил судьбу, от которой так стремился убежать.

Казалось бы, имеет смысл беречь дыхание для бега, но я не раз замечал, что кричать полезно. Улица, на которую я свернул из переулка, проходила за оперным театром и была людной даже в это время суток — конечно, не так, как улица Красильщиков, по которой зрители попадают к парадному входу. Мой мужественный вопль как-то помог расчистить путь, а там, где горожане слишком медленно уступали дорогу, я их огибал или, если, они оказывались невысокими и хрупкими, сбивал с ног. Трещина показалась на улице у меня за спиной, приближаясь быстрыми рывками, каждый из которых сопровождался таким звуком, будто разбивалось нечто дорогостоящее.

Повернувшись боком, чтобы проскочить между двумя стражами порядка, я исхитрился бросить взгляд назад и увидел, что трещина свернула налево по улице, от оперного театра в моем направлении. Люди ее толком не замечали, зачарованные светом горящего здания, стены которого были теперь охвачены бледно-сиреневым пламенем. Сама трещина оказалась больше, чем показалась вначале, более того, это были на самом деле две трещины, то и дело пересекающие друг друга, одна источала горячий золотистый свет, другая открывала всепоглощающую тьму, словно засасывающую свет внутрь себя. При каждом их пересечении темноту взрывали снопы золотых искр и дрожала мостовая.

Я миновал патрульных, закрутившись от столкновения, прыгая на одной ноге, дабы сохранить равновесие. Трещина прошла под каким-то старичком, которого я сбил с ног. Более того, она прошла сквозь него, и там, где темное скрестилось со светлым, что-то сломалось. Из каждой точки пересечения пошли трещины поменьше и мгновенно охватили беднягу, и он в буквальном смысле слова взорвался. Красные куски мяса взлетели в небо, горя в полете, да так жарко, что немногие из них упали обратно наземь.

Что бы там кто ни говорил касательно бега, главное — перебирать ногами как можно быстрее, словно земля внезапно воспылала желанием ударить вас. Ну, в общем, примерно так оно и было. Я рванул так, что на этом фоне я же, утром удиравший от собак, мог и вовсе считать себя застывшим на месте. Позади меня продолжали взрываться люди, через которых прошла трещина. Я перескочил телегу, которая тут же бабахнула, и куски горелого дерева посыпались на стену, когда я нырнул в открытое окно.

Я вскочил на ноги. Судя по запаху, да и не только, это был бордель такого низкого пошиба, что я даже не знал о его существовании. В темноте корчились тени, когда я промчался по комнате, сбив по дороге лампу, прикроватный столик, комод с зеркалом и какого-то коротышку с чубом, прежде чем разнести в щепки ставни заднего окна, выбираясь наружу. Позади меня в комнате вспыхнул свет. Я перелетел через проулок, затормозил о противоположную стену и понесся дальше. Окно, из которого я выпрыгнул, разлетелось на куски, все здание раскололось. Две трещины, светлая и темная, вились у меня за спиной, набирая скорость. Я перескочил дрыхнущего в проулке опиомана и продолжил путь. Судя по звуку, секундой спустя трещина излечила его от пагубного пристрастия навсегда.

Второе правило бега — смотреть только вперед. Впрочем, иногда следовать всем правилам просто не получается. Трещина притягивала меня, и я бросил еще один взгляд назад.

Бум! Сначала я решил, что врезался в стену. Я глотнул воздуха, чтобы бежать и кричать дальше, и дернулся было, но оказалось, что стена держит меня. Два огромных кулака, на одном из которых была перевязана рана, вцепились в куртку у меня на груди. Я поднимал глаза выше и выше — и наконец обнаружил, что смотрю в светлые глаза Снорри Снагасона.

— Что…

Времени для слов у него не было. Трещина пробежала сквозь нас. Я видел, как черная полоса прошла сквозь норсийца, видел зигзагообразные линии у него на лице, кровоточащую тьму. В тот же миг что-то горячее и ослепительно яркое пронзило меня, наполняя светом, и мир померк.

Зрение мое прояснилось как раз вовремя, чтобы увидеть, как лоб Снорри куда-то проваливается. Я услышал совсем другой треск — мне сломали нос. И мир снова померк.

6

Первым делом я проверил, на месте ли кошелек и медальон. У меня это уже вошло в привычку. Когда просыпаешься в таких местах, в каких просыпаюсь я, и в такой компании, с какой я имею обыкновение водиться за определенную мзду… В общем, имеет смысл держать деньги под присмотром. Кровать была жестче и бугристее, чем мне хотелось бы. На самом деле жесткая и бугристая, как булыжная мостовая. И пахла дерьмом. Блаженный миг, предшествовавший пробуждению, миновал. Я перекатился на бок, зажимая нос. Либо я недолго провалялся в бессознанке, либо вонь отпугнула даже нищих. Она и уличная суета, взрывающиеся горожане, горящий оперный театр, пылающая трещина. Трещина! Я, шатаясь, поднялся на ноги, ожидая, что светящийся зигзаг пройдет по переулку и уткнется прямо в меня. Ничего. По крайней мере, ничего такого, что можно разглядеть при свете звезд и молодого месяца.

— Дерьмо! — Нос болел сильнее, чем я готов был терпеть. Я вспомнил злые глаза под тяжелыми бровями… а потом эти самые брови впилились в мою физиономию. — Снорри.

Норсиец давно исчез. Почему наши обгорелые ошметки не украшали стены — непонятно. Я помнил, как две трещины прошли рядом, то и дело пересекаясь и каждый раз вспыхивая. Темная трещина прошла сквозь Снорри — я видел ее у него на лице. Свет…

Я похлопал себя сверху вниз, лихорадочно проверяя, не ранен ли. Светлая прошла через меня. Я задрал штанины и обнаружил грязные ноги без каких-либо признаков золотого свечения. Но и на улице не было трещин. Ничего, кроме следов разрушения.

Я попытался выбросить из головы мысли о золотом свете. Я выжил! Вспомнил крики, доносившиеся из оперного театра. Сколько жертв? Мои друзья? Родственники? Были ли там сестры Алена? Хоть бы там оказался Мэрес Аллус. Хоть бы это был один из тех вечеров, когда он притворялся купцом и использовал деньги, чтобы попасть в высшее общество. Впрочем, на данный момент главной заботой было убраться подальше от места пожара. Но куда идти? Магия Молчаливой Сестры преследовала меня. Будет ли она ждать во дворце, чтобы довершить свое дело?

Если сомневаешься, беги.

И я снова помчался по темным улицам, не разбирая дороги, но сообразив, что надо держаться реки. Бежать наугад — это верный способ сломать себе нос, а поскольку со мной это уже случалось, а повторять как-то не хотелось, я развил ровно такую скорость, чтобы не сломать себе шею. Как правило, оказывается, что, если поработать ногами и оставить позади несколько километров, это очень и очень помогает. Впрочем, на бегу, дыша ртом и хватаясь за разболевшийся бок, я почувствовал, что становится, наоборот, хуже. Беспокойство росло с каждой минутой и вылилось в полноценную гнетущую тревогу. Я подумал: интересно, а может, это и есть совесть? Хотя, конечно, моей вины во всем этом не было, я бы никого не смог спасти, даже если бы попытался.

Я остановился и прислонился к стене, переводя дыхание и пытаясь стряхнуть то, что меня мучило. Сердце трепыхалось в грудной клетке, словно я не остановился, а как раз ускорился. Казалось, что я весь страшно ломкий, даже хрупкий. Руки — не такие, как надо, слишком белые, слишком светлые. Я снова побежал, набирая скорость, усталость покинула меня. Кожа искрила нерастраченной энергией, все тело пульсировало, зубы зудели, волосы словно парили над головой. Со мной что-то было не так, что-то сломалось — я не смог бы замедлить бег, даже если захотел бы.

Впереди улица раздваивалась, в свете звезд были видны лишь очертания зданий. Я метался из стороны в сторону, не зная, по какой дороге бежать. Если я подавался влево, мне становилось хуже, скорость нарастала, руки едва не горели, голова раскалывалась от боли, яркий свет мешал отчетливо видеть. Сдвигаясь вправо, я в какой-то степени начинал чувствовать себя нормально. И тут я понял, куда мне надо. Что-то тянуло меня за собой с того момента, как я встал с мостовой. Теперь словно кто-то зажег лампу, я знал, куда именно тянули. Если я сворачивал с этого пути, мне становилось плохо; если возвращался — легчало. У меня было направление.

А вот куда, к какой цели — я сказать не мог.

Казалось, я обречен нестись дальше по улицам Вермильона. Теперь моя дорога слегка отклонялась в сторону Селина, я бежал мимо рынков и погрузочных площадок позади огромных складов в доках. Даже в этот час люди ходили туда-сюда, снимали ящики с поддонов, влекомых мулами, грузили телеги, трудились при скудном свете фонарей, дабы пропихнуть товары в узкие артерии Вермильона.

Тропа вывела меня через пустынную рыночную площадь, пахнущую рыбой, к широкой стене одного из древнейших строений города, ныне задействованного в качестве склада. Оно тянулось на сотню метров, если не больше, вправо и влево, но оба направления меня не интересовали. Вперед! Путь мой лежал только вперед. Туда меня влекло. Дверь, сколоченная из широких досок, приоткрылась со скрипом, и я недолго думая рванул туда, широко распахнув ее, и проскользнул мимо ошарашенного слуги, все еще пытающегося перекрыть вход. Впереди, как раз туда, куда нужно, пролегал коридор. Сзади донеслись крики — люди засуетились, пытаясь поймать меня. Здесь пылали шары Зодчих, источая холодный белый свет древних. Я и не осознавал, насколько старая эта постройка. Однако я бросился вперед, проскакивая арку за аркой, и каждая открывалась в очередную галерею, залитую светом Зодчих, повсюду стояли обитые зеленым скамейки, вдоль стен — полки с растениями. Когда на полпути вглубь склада открылась дощатая дверь, преграждая мне путь, все, что я успел подумать, прежде чем вырубился, — это: «Удариться о Снорри Снагасона было больнее».

Я пришел в сознание опять в горизонтальном положении, все болело, да так, что я проскочил стадию блаженного неведения и сразу приступил к дурацким вопросам:

— Где я? — прозвучало гнусаво и неуверенно.

Яркий, но неровный свет и тихое неестественное подвывание помогли мне вспомнить. Где-то тут шары Зодчих. Я попробовал сесть и понял, что привязан к столу.

— Помогите!

Еще раз, громче.

Я запаниковал и попытался разорвать веревки — без толку.

— Помогите!

— Лучше побереги дыхание.

Голос доносился со стороны двери. Я прищурился. Здоровый такой детина разбойного вида облокотился о стену и разглядывал меня.

— Я принц Ялан! Я тебе, блин, голову сверну! А ну развяжи!

— Вот этого точно не будет.

Он склонился вперед, что-то жуя, отблески света плясали на его лысой голове.

— Я принц Ялан! Не узнаешь?

— Типа я знаю, как выглядят принцы. Я даже не знаю, как их там зовут! А ты вроде бы тот франт, который влип в историю и отправился поплавать в канализации. Не свезло тебе — угодил сюда. Однако Хорас вроде как знает, кто ты. Сказал, чтобы я покараулил тебя, и ушел. «Смотри за ним хорошенько, Давит, — сказал, — глаз не спускай». Ты небось важная птица, а не то уже плавал бы в речке с перерезанным горлом.

— Убьешь меня — и моя бабушка сотрет с лица земли весь квартал. — Откровенная ложь, но я выдал ее с самым убежденным видом и сразу же почувствовал себя лучше. — Я богатый человек. Отпусти меня — и будешь обеспечен на всю жизнь.

Признаться, я умею приврать. Когда я говорю правду, она звучит менее убедительно.

— Деньги, конечно, штука хорошая, — сказал этот тип. Он на шаг отошел от стены и позволил отблескам света озарить его грубую физиономию. — Но если я отпущу тебя без ведома Хораса, кое-кто позаботится, чтобы у меня не осталось пальцев, которыми я смогу пересчитать монеты. А если выяснится, что ты и впрямь принц и мы тебя отпустили, не спросивши босса, то нам с Хорасом покажется, что пальцы — это так, мелочи.

Давит осклабился — зубов было, по правде говоря, меньше, чем дырок, — и снова убрался в тень.

Я лег, то и дело постанывая и задавая вопросы, которые он благополучно игнорировал. По крайней мере, странное влечение, которое втащило меня сюда, теперь прошло. Я все еще чувствовал направление, но потребность следовать ему уменьшилась, и я снова стал собой. Что в данном случае следует понимать — это то, что я был смертельно напуган. Но, даже несмотря на страх, я заметил, что то самое направление меняется, закручивается и одновременно с каждой минутой ослабевает моя тяга к нему.

Я глубоко вдохнул и огляделся. Небольшая комната, всяко не те длинные галереи. Здесь что-то выращивали? Да нет, непохоже. И растений здесь не было. Возможно, из-за плохого освещения. Только стол и я на нем.

— А что?..

Дверь распахнулась, и я прервал свой девятнадцатый вопрос.

— Боже правый, вонища какая! — раздался спокойный и пугающе знакомый голос. — А ну-ка приведи нашего гостя в вертикальное положение, посмотрим, нельзя ли его хоть как-то почистить.

Люди склонились с обеих сторон, сильные руки подхватили стол, и мир перевернулся на девяносто градусов, стол поставили вертикально, и я тоже встал, все еще привязанный. У меня перехватило дыхание от ведра холодной воды, глаза залило, прежде чем я успел оглядеться. Тут же за первым ведром последовало второе. Я стоял, отдуваясь, пытаясь выровнять дыхание, — та еще задачка, когда в носу сплошь кровь и вода, а у ног — пахучая коричневая лужа.

— С ума сойти! Под этой гадостью и правда был принц. Как там говорят: алмаз в грязи? Хотя каратов немного, да.

Я стряхнул мокрые волосы с глаз — и вот он, Мэрес Аллус, разряженный, будто собрался в свет… может, в оперу?

— А, Мэрес! Надеялся повидаться с тобой, кое-что приберег по поводу нашей договоренности.

Я никогда не говорил «долг» — пусть будет «договоренность», так кажется, что это наша общая проблема, а не только моя.

— Что, правда?

Легчайший намек на издевательскую улыбку в уголках его губ. Точно так же он улыбался, когда его головорезы сломали мне указательный палец. Боль все еще беспокоила меня по утрам, если было холодно, когда я тянулся за флягой пива, которую ставят у моей постели. И сейчас палец привязанной к боку руки пронзило болью.

— Да. — Я отвечал без колебаний. — У меня было с собой, в опере. — Обделав дельце со Снорри, я купил себе полгода покоя, но изобразить энтузиазм, право же, ничего не стоит. И потом, если преступники привязали тебя к столу, главное — напомнить им, насколько ценнее ты для них непривязанный. — Золото было у меня в кармане. Кажется, я потерял его в панике.

— Какая трагедия! — Мэрес поднял руку, согнул пальцы, и из темноты вышел человек и встал у него за плечом. Его появление сопровождалось сухим шелестом, прекратившимся, едва он остановился. Мне это совсем не нравилось. Казалось, что он был очень рад меня видеть. — Опять пожар — и опять никто не выжил.

— Ну… — Я не хотел спорить с Мэресом. Мой взгляд скользнул на того, кто стоял рядом с ним. Мэрес — человек щуплый и невзрачный, его легко представить склонившимся над конторскими книгами на службе у какого-нибудь купца. Аккуратно подстриженные русые волосы, глаза — ни добрые, ни жестокие. Вообще он и возрастом и обликом на удивление напоминал моего отца. Однако его компаньон производил впечатление человека, способного топить котят ради забавы. Лицо его было словно череп из дворцовых катакомб. Натяните на такой череп кожу, добавьте внимательные светлые глаза — и вот он, улыбка слишком широкая, зубы слишком длинные и слишком белые.

Мэрес щелкнул пальцами, снова привлекая мое внимание.

— Это Джон Резчик. Когда мы вошли, я как раз говорил ему: мол, какая жалость, что ты видел здесь, как я веду свои дела.

— Де-де-дела? — выдавил я из себя. Теперь можно было считать: не обгадился — уже победил. Имя Джона Резчика слышали все, хотя видели его немногие. Джон Резчик вступал в игру, когда Мэрес хотел покалечить кого-нибудь поизощреннее. Когда сломанного или ампутированного пальца или просто хорошей трепки оказывалось недостаточно, за работу брался Джон Резчик. Некоторые называли это искусством.

— Мак.

— Не видел я никакого мака.

Здесь, под светильниками Зодчих, росли бесконечные ряды какой-то зелени. Мой дядя Гертерет — «очевидно-не-наследник», как его любил называть отец, — сделал немало безуспешных попыток извести опиум. Он бог знает сколько раз отправлял патруль на лодках вдоль реки Селин, будучи убежденным, что наркотик поступал из порта Марсель, расположенного выше по течению. Но Мэрес растил его сам. Прямо здесь. Под носом у Гертерета, для всех страждущих. — Ничего я не видел, Мэрес. Я влетел сюда совсем пьяный.

— Ну так протрезвел ты на редкость живо. — Он поднес к носу флакон с нюхательной солью, словно исходящая от меня вонь оскорбляла его. Возможно, так оно и было. — В любом случае это риск, на который я не могу пойти, и если нам придется расстаться, то мы можем по крайней мере сделать из этого запоминающееся событие, верно?

Он кивнул Джону Резчику.

И тут мой мочевой пузырь не выдержал. Не то чтобы кто-то мог заметить, я и так был весь мокрый и вонючий.

— Д-да ты что, шутишь, Мэрес? Я должен тебе денег. Кто заплатит, если я… если я не заплачу?

Я был нужен ему.

— Ну что, Ялан, дело в том, что я не думаю, будто ты и правда можешь заплатить. Если человек задолжал мне тысячу крон, у него проблемы. Но если он задолжал сто тысяч, то проблемы у меня. А ты, Ялан, задолжал мне восемьсот шесть крон, с учетом того, что ушло на твоего забавного норсийца. Стало быть, ты — мелкая рыбешка, которая не сожрет меня, но и не накормит.

— Но… я могу заплатить. Я внук Красной Королевы. Я отдаю долги!

— Один из многих, Ялан. Вас слишком много, это обесценивает титул. Я бы сказал, что нынче в Красной Марке принцы — переоцененное имущество.

— Но… — Я всегда знал, что Мэрес Аллус — деловой человек, конечно жестокий и безжалостный, но в своем уме. А теперь вот казалось, что в глубине его маленьких темных глаз вилось безумие. Слишком много крови в воде, чтобы акула, живущая в этом мужчине, могла вот так просто лежать и ждать. — Но… что толку, если меня убьют?

Он же никому не скажет. Моя смерть не принесет ему пользы.

— Ты погиб при пожаре, принц Ялан. Все знают об этом. Я тут ни при чем. А если по Вермильону поползут отголоски сплетен… Шепот, который ты мог бы заглушить где угодно, даже в еще менее приятных обстоятельствах, касательно долга… Ну хорошо, тогда каких новых высот могли бы достичь мои клиенты, стараясь не разочаровать меня в будущем? Может, леди не самой лучшей репутации признают последний браслет Резчика и разнесут весть так же легко, как раздвигают ноги?

Он покосился на Джона Резчика, который поднял правую руку, обвитую сухими лентами бледных хрящей, шуршащими друг о друга. Их были десятки — от запястья и далее, выше локтя.

— Ч-что?

Я не понимал, что это, или, возможно, просто мозг берег меня от осознания этого.

Джон Резчик провел пальцем по собственным губам. При этом трофеи на его руке зашептали, зашелестели.

— Открывай шире.

Голос его присвистывал и звучал как будто не совсем по-человечески.

— Не надо было тебе приходить сюда, Ялан. — Голос Мэреса звучал в тишине моего ужаса. — Жаль, что ты видел мои маки, но мир полон того, что достойно сожаления.

Он отошел и встал рядом с Давитом у дверей. Лицо Мэреса оживляли лишь блики света — тень улыбки появлялась и исчезала, появлялась и исчезала.

— Нет! — Впервые в жизни мне не хотелось, чтобы Мэрес ушел. Что угодно, только не остаться один на один с Джоном Резчиком. — Нет! Я не скажу! Не скажу! Никогда! — Я попытался произнести это возмущенно — кто поверит слезливому обещанию быть сильным? — Я ничего не скажу! — Я забился в путах, раскачивая стол. — Вырвите мне ногти — не заговорю. Из меня раскаленными щипцами не вытянешь.

— А холодными?

Джон Резчик поднял короткие железные щипцы, которые все это время держал в другой руке.

И тогда я заорал на них и задергался — но бесполезно. Если бы один из людей Мэреса не стоял на ножках стола, я бы завалился вперед лицом на брусчатку — хотя, как бы страшно ни звучало, это казалось не столь жутким по сравнению с тем, что было на уме Джона Резчика. Я все еще орал и вопил, уже срываясь на всхлипы и мольбы, когда в лицо мне плеснули чем-то мокрым и горячим. Этого вполне хватило, чтобы я открыл глаза и перестал голосить. Хотя я умолк, тише в общем-то не стало, разве что теперь кричал уже не я. Я заглушил треск выбитой двери, слишком углубившись в свой страх, чтобы заметить его. Там, в дверном проеме, стоял Давит. Он развернулся, вспоротый от ключиц до паха, кишки кольцами вываливались на пол. Боковым зрением я увидел, как слева двигалась крупная фигура. Я повернул голову, и действие переместилось за стол, еще один вопль — и бледная рука в браслетах из человеческих губ упала на камни в полуметре от головы Давита, споткнувшегося о собственные внутренности. И в мгновение ока воцарилась тишина. Ни звука, разве что вдали, в конце коридора, эхом отдавались чьи-то крики. Давит, похоже, вырубился или умер от потери крови. Джон Резчик если и скучал по своей руке, то не жаловался. Были видны еще люди Мэреса, убитые. Остальные, наверно, тоже погибли и лежали позади меня или уже последовали моему примеру и удрали к холмам. Если бы я не был привязан к этому чертову столу, я бы уже обгонял их на пути к вышеупомянутым холмам, это точно.

Показался Снорри Снагасон.

— Ты!

Плащ с капюшоном, который был на нем во время нашей прошлой встречи, свисал с плеч, искромсанный, кровь забрызгала грудь и руки, капала с зажатого в кулаке меча, текла из неглубокого пореза на лбу. Он напоминал демона, восставшего из ада. Более того, в мерцающем свете, окровавленного, с яростным взглядом, его было бы трудно принять за что-то иное.

— Ты?

Красноречие, проявленное Снорри в тронном зале моей бабки, полностью покинуло его.

Он подался ко мне, и я отпрянул — но недалеко, потому что на пути попался гребаный стол. Когда огромная ручища приблизилась, у меня закололо в скулах, губах и на лбу, словно иголками, да все сильнее. Он тоже почувствовал это — глаза у него расширились. Направление, в котором влекло меня, цель — это был он. Та же сила привела Снорри сюда, к людям Мэреса. Теперь мы оба это понимали.

Норсиец придержал руку, пальцы остановились в пяти сантиметрах от моей шеи. Кожа на ней гудела, едва не трескаясь от… чего-то. Он остановился, не желая выяснять, что будет, если коснуться меня, кожа к коже. Рука отодвинулась, снова появилась уже с ножом и, прежде чем я смог вякнуть, принялась резать мои путы.

— Пойдешь со мной. Разберемся где-нибудь в другом месте.

Снорри покинул меня среди колец порезанной веревки и вернулся к дверям, остановившись лишь чтобы раздавить ногой чью-то шею. Увы, не Мэреса. Он наклонил голову и тут же отдернул ее быстрым дерганым движением. Что-то со свистом проскочило мимо входа. И не одно.

— Арбалеты, — сплюнул Снорри прямо на труп Давита. — Ненавижу лучников. — Бросил на меня быстрый взгляд. — Хватай меч.

— Меч?

Да этот мужик явно думал, что он все еще на диком Севере, среди волосатых дикарей. Джон Резчик распростерся на полу, обрубок его руки едва пульсировал, на лбу была уродливая рана. Никаких признаков Мэреса. Я понятия не имел, как ему удалось ускользнуть.

Ни у кого из них не было оружия серьезнее ножа: таскать с собой в городской черте что-то посущественнее не имело смысла из-за риска напороться на блюстителей порядка. Я взял кинжал, а потом несколько раз пнул голову Джона Резчика. Пальцам ног было больно, но оно всяко того стоило.

Я снова попятился за стол, держа свое новое оружие, и схлопотал уничтожающий взгляд норсийца. Он ухватился за дверь.

— Лови.

Мне как-то не очень удалось. Пока я прыгал на здоровой ноге, хватаясь за лицо и гнусаво ругаясь, Снорри быстро отрубил у стола ножки и, подняв его, словно огромный щит, двинулся в коридор.

— Спину прикрой!

Страх отстать и опять попасть в лапы Мэреса Аллуса подхлестнул меня. С некоторым усилием я поднял дверь, и вместе мы развернули щиты в коридор, прежде чем тронуться с места. Тут же в оба щита вонзились арбалетные болты и прошли на половину толщины.

— А куда…

Снорри был уже слишком далеко, чтобы услышать меня, даже если бы двигался молча, а не издавал свой боевой клич. Он несся по коридору, я поспешал за ним как мог, пытаясь одновременно прикрывать себе спину дверью, пригибая голову и подставляя плечи, чтобы удержать дверь на месте. Крики и вопли впереди свидетельствовали о том, что Снорри добрался до ненавистных лучников, но когда туда прибежал я, от них остались одни кровавые ошметки. Теперь сложнее всего было не поскользнуться в крови. Еще несколько болтов с силой ударило в доски у меня за спиной, один проскочил между лодыжек, свидетельствуя, что я таки оставил зазор. К счастью, до выхода оставалось всего три метра. Волоча за спиной скрипящую дверь так, что были видны лишь кончики пальцев, я выскочил в ночь. Мой привычный момент торжества по случаю удачного побега был, однако, испорчен мускулистой рукой, показавшейся из темноты и оттащившей меня в сторону.

— У меня лодка есть, — пророкотал Снорри.

Причем «пророкотал» — это не просто выражение такое, в голосе Снорри и впрямь было что-то нечеловеческое.

— Что?

Я высвободил руку, или он ее выпустил — никому из нас не нравилось это жгучее колющее ощущение там, где пальцы норсийца схватили меня.

— Лодка, говорю, есть.

— Ну, ясное дело, ты же викинг.

Все казалось каким-то нереальным. Возможно, меня слишком часто били по физиономии с того момента, как Ален сцапал меня в опере каких-то два часа назад.

Снорри покачал головой.

— За мной. Быстро!

И исчез в ночи. Шум, с которым к нам бежали по складским коридорам, убедил меня, что надо сматываться. Мы пересекли обширное пространство, заваленное бочками и ящиками, проскочили под десятками сохнущих сетей — у нас за спиной остались паруса множества рыбачьих лодок. К полуночи мы миновали набережную реки и спустились к воде, где к большому железному кольцу, вделанному в стену, была привязана шлюпка.

— У тебя есть лодка, — сказал я.

— Я был километром дальше вниз по течению, чистый и свободный. — Снорри кинул свой меч, шагнул вслед за ним и подобрал весло. — Что-то случилось со мной. — Он помолчал, созерцая свою ладонь, хотя та была полна лишь темнотой. — Что-то… мне стало худо. — Он сел и взял оба весла. — Я знал, что должен вернуться, знал направление. А потом нашел тебя.

Я замер на полушаге. Магия Сестры сделала это. Я знал. Трещина прошла сквозь нас: светлая сквозь меня, темная сквозь него; и едва мы со Снорри расстались, какая-то таинственная сила возжелала нас воссоединить. Мы удалялись друг от друга — река уносила Снорри на запад, и эти трещины снова вышли на поверхность, разрывая нас на части, чтобы вновь соединиться. Я помнил, что случалось, когда они сливались, — неприятное зрелище.

— Не стой тут как дурак, отвязывай веревку и садись.

— Я… — Шлюпка качнулась, когда течение повлекло ее. — Она какая-то не слишком устойчивая.

Я всегда считал, что лодка — это такая иллюзорная защита от утопления. Будучи человеком здравомыслящим, я прежде никому не вверял свою безопасность, а вблизи все оказалось еще хуже: темная река плескалась у весел, словно была голодна и облизывала их.

Снорри кивком показал на ступеньки.

— Через секунду тут покажется арбалетчик и живо убедит тебя, что промедление было ошибкой.

Я тут же прыгнул, и Снорри передвинулся, чтобы я не опрокинул лодку, пока не усядусь.

— Веревка!

Сверху зазвучали крики, все приближаясь.

Я вытащил нож, полоснул веревку, едва не утопил нож в реке, попробовал еще и наконец перепилил волокна, они подались — и мы были свободны. Течение подхватило нас, и стена исчезла во тьме вместе с твердой почвой.

7

— Тебя что, сейчас опять вывернет?

— Река перестала течь, да? — спросил я.

Снорри фыркнул.

— Тогда да. — И я, в виде подтверждения, добавил еще одну цветную струйку к темным водам Селина. — Если бы Господь создал людей, чтобы они по водам ходили, Он бы дал им… — мне было слишком худо, чтобы острить, и я повис на борту лодки и осклабился, глядя на серый рассвет, поднимающийся позади, — дал бы им все, что для этого нужно.

— Мессию, который ходил по водам, дабы показать, что именно для этого Бог сотворил людей? — Снорри помотал большой, словно вытесанной из камня, головой. — Религия моего народа старше, чем та, которую принес Белый Христос. Эгир владеет морем, и в его намерения не входит пускать нас туда. Но нас это не останавливает. — И он пророкотал песню:

Мы, ундорет, в бою рожденные,

Поднимем молот и топор,

От нашего клича боги да дрогнут!

Он греб дальше, напевая свои причудливые, лишенные ритма мелодии.

Нос у меня кошмарно болел, я замерз, был весь побит, и, когда мне удалось втянуть расквашенным носом воздух, оказалось, что воняю я немногим приятнее кучи дерьма, спасшей мне жизнь.

— Мой…

Я смолк. Произношение у меня было комичное: «мой нос» прозвучало бы как «бой доз». И хотя у меня были все основания жаловаться, это могло взбесить норсийца, а злить человека, способного прыгнуть на медведя, чтобы сбежать с ринга, лучше не стоит. Особенно если на ринг его отправил ты сам. Мой отец говорил: «Ошибаться свойственно человеку, прощать свойственно божеству. Но я всего лишь кардинал, а кардиналы — люди, стало быть, я не стану тебя прощать, а склонюсь к тому, чтобы побить тебя палкой». Снорри тоже явно не отличался всепрощением. Я снова жалобно застонал.

— Что?

Он оторвал взгляд от весел. Я вспомнил впечатляющее количество трупов, которые он оставил на пути к маковой плантации Мэреса и потом сюда — с учетом того, что был серьезно ранен в правую руку.

— Ничего.

Мы гребли дальше мимо садов Красной Марки. То есть я лежал и ныл, а греб, конечно, Снорри, и то он лишь немного ускорял наше передвижение, остальное делал Селин. Правая рука норсийца оставила на весле кровавое пятно.

Местность была зеленая и однообразная. Я, свесившись с борта, бормотал жалобы и то и дело блевал. Еще мне было интересно, как это меня угораздило проснуться рядом с нагими прелестями Лизы де Вир и в итоге оказаться в утлой лодчонке с громадным полоумным норсийцем, — а ведь и суток не прошло.

— У нас будут неприятности?

— Чего?

Я отвлекся от своих страданий.

Снорри повернулся по течению — там реку окаймляли деревянные мостки с привязанными к ним лодками. Люди копошились на берегу, проверяя садки для рыбы и починяя сети.

— С чего бы?.. — И тут я вспомнил, что Снорри очень далеко от дома, в стране, которую он видел разве что мельком, в окошко фургона, в котором перевозили рабов. — Нет, — сказал я.

Он фыркнул и отвел лодку к более глубокому месту, где течение было быстрее. Возможно, во фьордах ледяного Севера любой чужак — это дичь, а чужаком становишься в десяти метрах от собственного порога. Красная Марка все же была более цивилизованна — в немалой степени благодаря тому, что моя бабка приколотила бы к дереву любого, рискнувшего нарушить сколь-нибудь существенный закон.

Мы плыли мимо бесчисленных безымянных хуторов и городков, видимо как-то называвшихся, но ничем не отличавшихся друг от друга, поэтому я не мог и не хотел запоминать эти названия. То и дело полевой сторож, опершись о лопату, клал подбородок на костяшки пальцев рук и смотрел на нас с отсутствующим видом, как корова. Время от времени за нами метров по сто вдоль берега бежали мальчишки, кидаясь камнями и показывая голые задницы. Прачки стирали на камнях мужнины рубахи и поднимали головы, одобрительно присвистывая при виде гребущего норсийца. И наконец на пустынном отрезке реки, в пойме Селина, под палящим солнцем, Снорри остановился под огромной ивой. Дерево склонялось над ленивыми водами в глубокой излучине и закрывало нас своими ветвями.

— Вот, — сказал он, и нос лодчонки уткнулся в ствол ивы. Рукоять меча соскользнула со скамьи и звякнула о доски — клинок был темен от запекшейся крови.

— Слушай… Касательно бойни. Я…

Большую часть утреннего пути я провел, продумывая оправдания, которые не торопились сойти с языка. В промежутках между блевотиной и жалобами я репетировал вранье, но под сосредоточенным взглядом человека, по всей видимости более чем готового прорубить себе мечом выход из любой ситуации, я понял, что не могу. На миг я вспомнил, как он стоял и смотрел на Мэреса со дна ямы.

— Медведя побольше, значит? — Я вспомнил, как он тогда улыбался, и прыснул со смеху. Черт, ну как же это было больно! — Кто вообще говорит об этом?

Снорри усмехнулся.

— Первый был маловат.

— А второй — в самый раз, значит? — Я помотал головой, силясь не рассмеяться снова. — Златовласке хватило одного медведя!

Он нахмурился.

— Златовласке?

— Проехали. Проехали, говорю. И Джон Резчик! — Я втянул в грудь воздух и предался приятному воспоминанию о том, как сбежал от этого пучеглазого демона и его ножей. Веселье бурлило во мне. Я согнулся от истерического смеха, колотя по борту лодки, чтобы остановиться. — Божечки! Ты отрубил руку этому ублюдку!

Снорри пожал плечами, сдерживая очередную ухмылку.

— А не надо было лезть под руку. Когда Красная Королева передумала отпускать меня, она натравила на меня весь свой город.

— Красная Ко… — Я осекся. Я скажу, что в ямы он загремел по ее приказу, и у него нет причин не поверить мне. Практикуя обман, важно расставлять якоря в паутине лжи и не забывать о них. Обычно я в этом преуспеваю лучше некуда, а в данном случае решил списать провал на экстраординарные обстоятельства. В конце концов, я ускользнул из огня де Вира в полымя оперы, а оттуда угодил во что-то еще почище. — Да. Это было… несправедливо с ее стороны. Но моя бабка считается в некотором роде тираном.

— Твоя бабка?

Снорри поднял брови.

— Гм. — Мать вашу, он даже не заметил меня в тронном зале, а теперь знал, что я принц, ценнейший заложник. — Я внук, но не из любимых. В общем, толком даже не родня. — Я поднес руку к носу, все еще пульсирующему болью от смеха.

— Вдохни.

Снорри подался вперед.

— Что?

Он выбросил вперед руку, обхватил мой затылок стальными пальцами. На миг я подумал, что он вот-вот сокрушит мой череп, но затем вторая его рука закрыла свет перед глазами, и мир взорвался вспышкой боли. Он схватил меня за переносицу двумя пальцами, потянул и выкрутил. Что-то скрипнуло, и если бы мне было еще чем блевать, я бы наполнил этим лодку.

— Вот. — Он отпустил меня. — Починил.

Я выдохнул сразу боль и изумление, пытаясь говорить связно:

— Вот черт, божечки мои! — Слова прозвучали отчетливо, боль в носу прошла. Я не смог заставить себя нормально поблагодарить и сказал просто: — Ох!

Снорри откинулся назад, положив руки на борта лодки.

— Значит, ты был в тронном зале? Должно быть, ты слышал то, что рассказывали мы, пленные.

— Ну да…

Кое-что я и правда тогда уловил.

— В таком случае ты знаешь, куда я направляюсь.

— На юг? — предположил я.

Он посмотрел на меня озадаченно.

— Было бы лучше, конечно, морем, но это трудно устроить. Может статься, придется идти на север через Рону и Ренар, потом через Анкрат и Конахт.

— Ну разумеется… — Я понятия не имел, о чем он говорит. Если в его истории была хоть крупица правды, возвращаться он был не намерен. А его странствия выглядели форменным путешествием из ада. Рона, наш неотесанный северный сосед, всегда была местом, которого следовало избегать. Мне еще предстояло встретить человека из Роны, на которого я буду готов поссать, если он загорится. О Ренаре я вообще не слышал. Анкрат был мрачным королевством на краю болота, полным выродков-убийц, а до Конахта было так далеко, что о нем тоже наверняка нельзя сказать ничего хорошего. — Удачного странствия, Снагасон, куда бы ты ни направлялся.

Я протянул руку для мужественного рукопожатия, предваряющего расставание.

— Я иду на север. Домой, чтобы спасти жену, спасти свою семью… — Он помолчал, плотно сжав губы, потом успокоился. — И все пошло не так, едва я оставил тебя позади. — Он с подозрением посмотрел на мою протянутую руку, потом осторожно протянул свою. — Ты этого еще не почувствовал?

Он коснулся собственного носа другой рукой.

— Да, блин, почувствовал!

Вполне возможно, такой боли я еще не испытывал, а ведь мне случалось и мимо лошади промахиваться, прыгая в седло из окна спальни.

Он поднес руку еще ближе, и я почувствовал, как горит кожа — сплошь иглы и огонь. Еще ближе и медленнее — и моя рука побледнела так, что почти светилась изнутри, а его — потемнела. Между нашими ладонями осталась лишь пара сантиметров, и мне показалось, что по моим венам пробежал холодный огонь, рука моя засияла ярче дня, его же выглядела так, будто ее окунули в темные воды и залили чернилами, проникшими во все складки и поры. По венам норсийца текла чернота, в то время как мои вены горели; его кожа источала тьму, словно дымку, призрак бледного пламени витал над моими костяшками. Снорри встретился со мной взглядом, его зубы заскрежетали от боли, зеркально отразившей мою. Глаза, прежде голубые, стали провалами вглубь внутренней ночи.

Я вскрикнул, как всегда в таких случаях, надеясь, что этого никто не заметил, и отдернул руку.

— А, чтоб его! — Словно пытаясь вытряхнуть боль, я затряс рукой, глядя, как она снова становится нормальной. — Гребаная ведьма! Ну, значит, по рукам. — Я показал на галечный пляж с внешней стороны излучины. — Ты можешь высадить меня там. Я сам найду обратную дорогу.

Снорри покачал головой, глаза его снова были голубыми.

— Когда мы слишком отдалились, было хуже. Ты что, не заметил?

— Ну, я помню кое-какие затруднения.

— Какая ведьма?

— Что?

— Ты сказал «гребаная ведьма». Какая ведьма, спрашиваю?

— А… ничего, я… — Я вспомнил ямы. Врать ему об этом, возможно, будет неудачным решением. В любом случае я врал по привычке. Лучше ему сказать. Может, этот язычник найдет выход. — Ты ее видел. Ну, она сидела в тронном зале Красной Королевы.

— Старая вёльва? — спросил Снорри.

— Старая чего?

— Та карга рядом с Красной Королевой. Это она — ведьма, о которой ты говоришь?

— Да. Ее все называют Молчаливой Сестрой. Впрочем, ее почти никто не видит.

Снорри сплюнул в воду. Течение унесло плевок ленивыми кругами.

— Я знаю это имя — Молчаливая Сестра. Вёльвы Севера произносят его, но не вслух.

— Ну, значит, ты ее видел. — Меня это поразило. Возможно, то, что мы оба могли ее видеть, имело какое-то отношение к тому, что ее магия не смогла нас погубить. — Она произнесла заклятье, которое должно было убить всех в опере, куда я пошел вчера вечером.

— В опере?

— Проехали. В общем, я избежал заклятия, но, когда прокладывал себе путь, что-то сломалось и за мной понеслась трещина. Две переплетающиеся трещины — темная и светлая. Когда ты поймал меня, трещины пошли вверх, через нас обоих. И каким-то образом остановились.

— А когда мы порознь?

— Темная прошла сквозь тебя, светлая — сквозь меня. Когда мы их разделяем, кажется, трещины стремятся высвободиться и воссоединиться.

— А когда они воссоединяются?

Я пожал плечами.

— Скверно. Хуже, чем в опере.

Я говорил беззаботно, но, несмотря на то что день был жаркий, кровь моя стала в тот миг холоднее реки.

Снорри двинул челюстью — я уже знал, что это означает задумчивость. Его руки неспешно шевелили весла.

— Значит, твоя бабка отправила меня в ямы, а ты навлек на меня проклятье ее ведьмы?

— Да не искал я тебя! — С пересохшим ртом трудно было изображать беззаботность. — Ты намертво тормознул меня на улице, помнишь?

И я тут же пожалел, что употребил слово «намертво».

— Ты человек чести, — сказал он, ни к кому напрямую не обращаясь. Я хотел отыскать иронию, но чувствовал только искренность. Если он таки притворялся, мне следовало бы брать уроки там, где его этому научили. Я заключил, что он напоминает себе о своем долге, что странно для викинга, долг которого, как правило, не забыть, что грабеж — строго после насилия, ну, или наоборот. — Ты человек чести.

На этот раз громче, глядя прямо на меня. С чего ему такое взбрело в голову, я понятия не имел.

— Да, — соврал я.

— Мы должны решить это как подобает мужчинам.

Вот уж этого я бы точно предпочел не слышать.

— Вот в чем дело, Снорри. — Я рассматривал возможности побега. Можно спрыгнуть с лодки. Мне всегда казалось, что лодка — лишь тонкая доска, которая не спасет от утопления. Если поплыть самому — шансов пойти ко дну столько же, только без деревяшки под тобой. Есть еще вариант с деревом, но карабкаться по иве не особенно сподручно, если ты не белка. Я выбрал последний вариант. — Ой, а что это там? — Я показал на точку на берегу за спиной у норсийца. Впрочем, голову он не повернул. Черт! — Прости, обознался. — И все, возможности кончились. — Так о чем это я? Дело в том… Дело. Ну, честно говоря… — Было необходимо сказать хоть что-нибудь. — Гм. Боюсь, что, если я тебя прикончу, трещина пройдет через тебя, как если бы мы разошлись в разные стороны. А потом — бум! — и секундой позже я окажусь слишком далеко. Конечно, очень соблазнительно попытать свои силы в бою с… Кем ты там у себя числишься?

— Хаульдр. Собственная земля, десять акров от берега Уулиска вверх по склону хребта.

— В общем, как бы мне ни хотелось порвать с условностями и, будучи принцем Красной Марки, сразиться с… э-э… хаульдром, боюсь, что твоей смерти я не переживу. — Он нахмурился, и я понял, что на этот риск он как раз готов, если не найдется лучшего выхода, и решил его опередить. — Но так получилось, что мне лично всегда хотелось побывать на Севере и самому посмотреть, как оно там. И потом, моя бабка так беспокоится из-за этих ваших мертвяков. Ее бы успокоило, если бы мы с этим разобрались. Стало быть, пойду-ка я с тобой.

— Я собираюсь путешествовать быстро. — Снорри нахмурился еще сильнее. — Я и так слишком долго медлил, а путь далек. И имей в виду: когда я туда доберусь, будет много крови. Задержишь меня — и… Впрочем, когда ты в меня врезался, то бежал довольно резво. — Лоб его разгладился, тучи развеялись, и он улыбнулся — не то безумно, не то дружелюбно, но в любом случае опасно. — И еще: ты знаешь местность лучше, чем я. Расскажи мне о жителях Роны.

Типа мы с ним путешествуем вместе, ага. Я подписался сопровождать его в далекий край ради спасения и отмщения. Надеюсь, не очень надолго. Снорри мог бы спасти свою семью, потом перебить своих врагов всех до единого, некромантов и ходячих мертвецов, вот и все. Я подвержен самообману, но никак не мог представить этот план не чем иным, кроме как самоубийственным кошмаром. И все же до ледяного Севера еще далеко — будет много возможностей разорвать связывающее нас заклятье и сбежать домой!

Снорри снова налег на весла, помолчал, потом сказал:

— Встань на минутку.

— Что, правда?

Он кивнул. Я хорошо держусь в седле, а на воде вообще никак. В любом случае, не желая препираться с человеком, с которым едва нашел общий язык, я поднялся на ноги, раскинув руки для равновесия. Он быстро качнул лодку, явно намеренно, и я рухнул в реку, отчаянно хватаясь за ветки ивы, как утопающий за соломинку.

Сквозь плеск я слышал, как ухохатывается Снорри. Еще он что-то говорил: «…чистый… вместе…» Но я улавливал лишь отдельные слова, потому что тонуть тихо мало кому удается. Наконец, бросив попытки выпить всю реку и тем самым спастись, я скрылся под водой в третий и последний раз, и тут он схватил меня за жилет и с пугающей легкостью выдернул обратно. Я лежал на дне лодки, разевая рот, как рыба, и наблевал столько, что хватило бы на целое болото.

— Ублюдок!

Первое мое связное слово — прежде чем я вспомнил, какой он большой и опасный.

— Не могу же я допустить, чтобы ты заявился на Север таким вонючим! — рассмеялся Снорри и снова принялся грести, а ива с сожалением провела по нам своими зелеными пальцами. — И как вообще мужчина может не уметь плавать? Безумие!

8

Река вынесла нас в море. Через два дня. Мы спали у берега, но на достаточном удалении, чтобы москиты не очень досаждали. Снорри смеялся над моим нытьем.

— На Севере летом бывает столько мошкары, что ее стаи отбрасывают тень на землю.

— Может, поэтому ты такой бледный, — сказал я. — Не загораешь, да еще и потерял много крови.

Заснуть было трудно. Твердая земля и колючая подстилка не способствовали этому. Все вокруг живо напомнило мне поход на Скоррон два года назад. Что верно, то верно, я едва успел пробыть там три недели, прежде чем вернуться и снискать лавры героя перевала Арал, да еще и с больной ногой, которую я потянул не то в бою, не то при слишком резвом перемещении с одного поля брани на другое. Я лежал на жесткой колючей земле, глядя на звезды; в темноте шептала река, а в кустах что-то копошилось и чирикало, шуршало и скрипело. Тогда я подумал о Лизе де Вир и заподозрил, что до своего возвращения во дворец буду с завидной регулярностью спрашивать себя, как же я во все это умудрился ввязаться? А под утро, проникнувшись жалостью к себе, я даже нашел время, чтобы подумать, не могли ли Лиза с сестрами уцелеть при пожаре в оперном театре. Может, Ален убедил своего отца запереть их дома в наказание за то, что они кое с кем водятся.

— Чего не спишь, Красная Марка? — спросил Снорри откуда-то из темноты.

— Мы еще в Красной Марке, норсиец. Называть кого-то по месту рождения имеет смысл только когда эти края уже далеко. И хватит об этом.

— Так почему не спишь?

— Я думаю о женщинах.

— А-а! — Тишина. Я уж думал, что он опять уснул. — О ком-то конкретно?

— Можно сказать, что обо всех — и о том, что на этом берегу их нет.

— Лучше думать об одной.

Я долго-долго смотрел на звезды. Говорят, они вращаются, но я что-то не заметил.

— А ты чего не спишь?

— Рука болит.

— Такая царапина? Ты же здоровенный викинг, разве нет?

— Мы такие же люди из плоти и крови. Надо промыть, зашить. Если все сделать правильно, рука будет спасена. Там, где река расширится, мы оставим лодку и пойдем по берегу. Я найду кого-нибудь в Роне.

Он знал, что в устье реки есть порт, но, если Красная Королева приговорила его к смерти, искать там помощи — чистейшей воды безумие. О том, что бабка приказала его отпустить и что порт Марсель — известный центр медицины, в школах которого уже почти три века готовят самых лучших врачей, я предпочел промолчать. Если скажу ему — это разоблачит мою ложь и выдаст, что я — архитектор его судьбы. Это было мне не слишком приятно, но всяко лучше, чем если он решит подровнять меня своим мечом.

Я вернулся к фантазиям о Лизе и ее сестрах, но в ночи мои сны подсвечивал костер, окрашивая их в лиловый цвет, и я видел сквозь пламя не агонию умирающих, но пару нечеловеческих глаз в темных прорезях маски. Каким-то образом я разрушил заклятье Молчаливой Сестры, сбежал из ада и унес с собой часть магии… но что еще могло ускользнуть и где оно сейчас? Вдруг стало казаться, что каждый звук в ночи — это медленная поступь чудовища, вынюхивающего меня во тьме, и, несмотря на жару, я покрылся холодным потом.

Утро обрушилось на меня обещанием знойного летнего дня. Хотя скорее угрозой, чем обещанием. Если, потягивая охлажденное вино, смотреть с тенистой веранды, как лето в Красной Марке раскрашивает лимоны на ветвях в саду, — это обещание. А если приходится день-деньской шагать в пыли, преодолевая при этом расстояния, которые на карте можно закрыть кончиком пальца, — это угроза. Снорри, хмурясь, смотрел на восток, перекусывая остатками плесневелого хлеба, украденного в городе. Он говорил мало и ел левой рукой, правая распухла и покраснела, кожа вздулась, как на плечах, но не от солнечных ожогов.

Над рекой витал солоноватый воздух, берега разошлись и превратились в грязевую равнину. Мы стояли рядом с лодкой; до воды, поглощенной отливом, было метров пятнадцать.

— Марсель, — показал я на дымку у горизонта, напоминающую темный мазок на сморщенном голубом холсте, там, где под небесами простиралось далекое море.

— Большой. — Снорри покачал головой. Он подошел к лодке, наклонился и что-то забормотал — несомненно, какую-то треклятую языческую молитву: можно подумать, эта штуковина заслужила благодарность за то, что не потопила нас! Наконец он закончил, повернулся и знаком велел мне показывать дорогу. — Рона. Кратчайший путь.

— На лошади было бы еще быстрее.

Снорри фыркнул, словно сама мысль об этом казалась ему оскорбительной. И на какое-то время замолчал.

— О! — сказал я и пошел, хотя знал лишь, что Рона где-то на севере и немножко к западу. О здешних дорогах я и вовсе не имел представления. Вообще-то, кроме Марселя, я едва ли припомню названия городов этого края. Несомненно, кузина Сера смогла бы в танце пройтись по ним, и груди ее при этом преодолели бы земное тяготение, а кузен Ротус даже библиотекаря занудил бы до смерти населением, промышленностью и политикой всех поселений, включая жалкие деревушки. Однако мое внимание было сосредоточено ближе к дому, на менее достойных целях.

Мы оставили позади широкую полосу возделанных заливных лугов и через холмы поднялись на более сухие территории. К тому моменту как земля стала ровнее, Снорри изрядно взмок. Похоже, его таки одолела лихорадка. Солнце скоро стало жарить просто невыносимо. Протопав пару километров, а может и все пять, по каменистым равнинам и жесткому кустарнику, мои ноги разболелись, сапоги жали, и я вернулся к теме лошадей.

— Знаешь, что бы нам не помешало? Лошади. Вот в чем дело.

— Норсийцы ходят под парусами. Мы не ездим верхом.

Снорри смутился — а может, просто так обгорел.

— Не ездят или не умеют ездить?

Он пожал плечами.

— Ну что там трудного? Держишься за поводья и едешь вперед. Найдешь лошадей — поедем. — Снорри помрачнел. — Мне надо вернуться. Я готов спать в седле, если конь принесет меня на север, прежде чем Свен Сломай-Весло закончит свою работу в Суровых Льдах.

И тут я понял: норсиец правда надеется, что его семья уцелела. Он считал, что этот поход скорее ради их спасения, чем ради отмщения. Месть — вопрос расчета, ее лучше подавать холодной. Спасение предполагает самопожертвование, готовность к опасности и прочие безумные вещи, которые совсем не по мне. При таком раскладе необходимость развеять связавшие нас чары выглядела еще более насущной. С этим надо было поторопиться: рука Снорри выглядела все хуже и хуже, вены потемнели, что свидетельствовало о распространении инфекции. Умрет еще у меня на руках — и придется на деле проверить мое мрачное предсказание относительно того, что будет с одним, если другого не станет. Я, конечно, врал, но когда я сказал об этом, то почувствовал: все не просто так.

Мы плелись по жаре, прокладывая себе путь сквозь сухой, душный хвойный лес. Много часов позднее деревья отпустили нас, исцарапанных, липких от пота и растительных соков. К счастью, мы вывалились из леса прямехонько на широкую дорогу со следами древней брусчатки.

— Хорошо. — Снорри кивнул, легко перешагивая канаву у обочины. — Я-то думал, ты уж заплутал.

— Заплутал? — Я изобразил обиду. — Каждый принц должен знать свое королевство, как тыльную сторону… э-э… — В сознании мелькнула тыльная сторона Лизы де Вир: веснушки, тени у позвоночника, когда она, склонившись, предавалась весьма приятной работе. — Чего-то знакомого.

Дорога вывела на плато, куда с восточных холмов текли по каменистым руслам бесчисленные ручейки и где землю возделывали. Оливковые рощи, табак, кукурузные поля. Тут и там — одинокие фермы или группы тесно сбившихся каменных домишек с черепичными крышами.

Первым, кого мы встретили, был пожилой мужчина, который гнал еще более почтенного осла хворостиной. Две огромные связки хвороста почти закрывали животину.

— Лошадь? — пробормотал Снорри, когда мы подошли поближе.

— А?

— Ну, у него четыре ноги. Это лучше, чем две.

— Найдем кого-нибудь покрепче. И желательно — не рабочую клячу, а более подходящее по статусу животное.

— И порезвее, — сказал Снорри. Осел проигнорировал нас, старик в общем тоже, — можно подумать, ему каждый день попадаются на дороге здоровенные викинги и пообтрепавшиеся принцы.

«И-а» — и животина осталась позади.

Снорри сжал обожженные губы и зашагал дальше, пока метров через сто что-то не заставило его резко остановиться.

— Вот это — самая большая куча дерьма, которую я когда-либо видел.

— Ну, не знаю, я видал и побольше. — Положим, не видел, а упал в нее, но, коль скоро эта явно выпала из задницы одного-единственного существа, она и впрямь впечатляла. — Большая, но я уже видел подобное. Возможно, вскоре у нас с тобой обнаружится что-то общее.

— Что?

— Вполне возможно, друг мой, что нам обоим спасет жизнь куча дерьма. — Я повернулся к удалявшемуся старику. — Эй! Где тут цирк?

Старец не остановился, лишь вытянул костлявую руку в сторону поросшей оливами горы на юге.

— Цирк? — переспросил Снорри, все еще созерцая кучу.

— Ты скоро увидишь слона, друг мой!

— И этот солон вылечит мою отравленную руку?

Он протянул мне вещественное доказательство и поморщился.

— Лучшее место для лечения ран, за вычетом полевого госпиталя, конечно. Эти люди жонглируют топорами и факелами, они качаются на трапеции и ходят по канату. В любом цирке Разрушенной Империи найдется с полдюжины человек, способных зашивать раны, а может, даже травник не без способностей.

Еще пару километров — и мы свернули на боковую дорожку, уводящую в холмы. По ней было видно, что недавно тут ходили и ездили, причем весьма активно: иссохшая земля вся в колеях, на деревьях по краям — свежесломанные ветки. На вершине горы мы увидели лагерь: три больших круга фургонов, несколько палаток. Цирк, но не готовый к представлению, а остановившийся на отдых в пути. Лагерь окружала стена сухой кладки. Подобные стены — не редкость в этих краях; похоже, их порой строили не столько для того, чтобы организовать загон для скота или обозначить границы, сколько чтобы пристроить валяющиеся решительно повсюду каменные обломки. Унылый седой карлик сидел и сторожил калитку с тремя перекладинами у входа на поле.

— У нас уже есть силач. — Он близоруко прищурился, оглядывая Снорри, и крайне выразительно сплюнул. Карлик был из тех, у кого голова и кисти рук как у обычных людей, а вот торс какой-то стиснутый, да и ноги кривые. Он сидел на стене и чистил ногти ножом, которым, судя по выражению лица, куда охотнее поковырял бы незнакомцев.

— Эй-эй, не обижай Салли! — возмутился я. — Если у вас там уже есть бородатая женщина, в жизни не поверю, что она свежа, как эта красотка.

Это привлекло внимание карлика.

— Тогда привет тебе, Салли! Гретчо Марлинки к твоим услугам!

Я чувствовал спиной, как надо мной нависает Снорри, явно готовый свернуть мне шею в любой момент. Коротышка соскочил со стены, покосился на Снорри и отпер калитку.

— Заходите. Синяя палатка в центре слева. Спросите Тэпрута.

Я зашагал впереди. Хорошо еще, что Гретчо был слишком мал ростом, чтобы ущипнуть Снорри за задницу, а то пришлось бы добывать для Тэпрута нового карлика.

— Салли? — пророкотал норсиец у меня за спиной.

— Подыграй мне.

— Нет.

Циркачи по большей части спали на жаре, но кто-то и работал. Чинили колеса и оси, ухаживали за животными, зашивали холстину, хорошенькая девушка делала пируэты, женщина на сносях наносила татуировку на спину раздетого до пояса мужчины, неизбежный жонглер подбрасывал предметы в воздух и ловил их.

— Сущая трата времени, — кивнул я на жонглера.

— Мне нравятся жонглеры!

В обкорнанной черной бороде Снорри мелькнула белозубая ухмылка.

— Боже! Таким, как ты, вроде бы клоуны нравятся.

Ухмылка стала шире, словно само упоминание о клоунах уже было смешно. Я повесил голову.

— Пошли.

Мы миновали каменный колодец, за которым стояло несколько могильных камней. Совершенно ясно: много поколений отдыхало здесь в пути. И кто-то остался здесь навеки.

Синюю палатку, пусть и вылинявшую почти до серого цвета, оказалось нетрудно найти. Она была больше, выше и чище остальных и украшена пестро намалеванным плакатом на двух шестах:

Знаменитый цирк доктора Тэпрута.

Львы, тигры, медведи — ДА!!!

Утвержден имперским двором Вьены.

Стучать в палатку весьма затруднительно, и я заглянул под полог и прокашлялся.

— …не мог просто нарисовать на льве несколько полосок?

— Ну-у… но ты же мог потом снова смыть их?

— Нет, в последний раз я купал льва довольно-таки давно, но…

Я второй раз, более демонстративно, откашлялся и привлек их внимание.

— Входите!

Я пригнулся, Снорри пригнулся еще ниже, и мы вошли.

Вскоре глаза мои привыкли к синему полумраку внутри шатра. Доктором Тэпрутом, видимо, был тощий тип за письменным столом, а мужчина покрепче, нависший над ним, уперев руки в бумаги, разложенные на столе, — тем, кто считал, что львов купать не стоит.

— А! — сказал человек за столом. — Принц Ялан Кендет и Снорри вер Снагасон! Добро пожаловать ко мне. Добро пожаловать!

— Какого черта!.. — Я осекся. Хорошо, что он меня признал, а то я уж думал, как вообще можно кого-то убедить, что я принц.

— Я же доктор Тэпрут, я знаю все, мой принц. Гляди-ка!

Снорри протопал мимо меня и занял пустующий стул.

— Мир вертится. Особенно вокруг принцев.

Он был явно менее впечатлен, чем я.

— Гляди-ка! — кивнул Тэпрут совсем по-птичьи, у него были острые черты и тощая шея. — Чтецы посланий на Дороге Лексикона переносят сплетни в запечатанных свитках. Какая история, а? Вы что, правда прыгнули на полярного медведя, господин Снагасон? Смогли бы прыгнуть на одного из наших? Заплачу щедро. Ой, у вас рука поранена. Кривой нож, верно? Гляди-ка!

Тэпрут болтал с такой скоростью, что, если не прислушиваться внимательно, его речь могла оказать гипнотическое воздействие.

— Да, рука, — ухватился я за его слова. — Есть у вас хирург? С деньгами у нас неважно… — (Снорри нахмурился.) — Но можно в кредит. Королевские сундуки дополнят мой кошелек.

Доктор Тэпрут понимающе улыбнулся.

— Ваши долги вошли в легенду, мой принц. — Он поднял руки, словно пытаясь обрисовать масштабы бедствия. — Но не нужно бояться, я человек цивилизованный. Мы, цирковые, не оставим раненого путника без помощи! Я поручу его заботам нашей милой Варги. Хотите выпить? — Тэпрут потянулся к ящику стола. — Можешь идти, Вальдекер. — Он махнул, выпроваживая человека со шрамами на лице, который на протяжении всего разговора смотрел на нас с молчаливым неодобрением. — Полоски, гляди-ка! И хорошие. У Серры есть черная краска. Топай к Серре. — Вернувшись взглядом ко мне, он выудил бутылку темного стекла, маленькую — самое то, чтобы яды хранить. — У меня есть чуток рома. Старого, еще времен крушения «Луны охотников», — притащили сборщики моллюсков с берега Андора. Попробуйте. — Он, словно по волшебству, извлек три серебряных кубка. — Вечно мне приходится сидеть и болтать. Тяжкое бремя, гляди-ка. Сплетни текут по моим жилам, и приходится подпитываться. Скажите, принц, здорова ли ваша бабушка? Как ее сердце?

— Ну, оно у нее есть, надо полагать. — Мне не нравилась его дерзость. А ром пах, словно мазь, приготовленная знахарем, или средство от простуды. Теперь, когда под задницей у меня была табуретка, над головой — шатер, а мое имя и положение — известно, я стал чувствовать себя… собой. Пригубил ром — и чуть не проклял себя за это. — Впрочем, как оно работает, я не в курсе.

Мне было трудно представить, чтобы бабушка страдала от телесных недугов. Она была высечена из скалы и наверняка всех нас переживет. Так говорил отец.

— А ваши старшие братья? Мартус, кажется, и Дарин? Мартусу, должно быть, скоро исполнится двадцать семь, недели через две, да?

— Гм. — Да чтоб мне еще их дни рождения помнить! — Ну, они неплохо поживают. Мартус, конечно, скучает по кавалерии, но он-то хоть побывал там.

— Конечно, конечно.

Руки Тэпрута не знали покоя, они словно выхватывали из воздуха кусочки информации.

— А ваш двоюродный дед? У него всегда было слабое здоровье.

— Гариус?

Про старика не знал никто. Я даже не знал, что это мой родственник, на протяжении первых лет, что приходил навещать в башню, где его держали. Я пробирался через окно, чтобы никто не заметил. Двоюродный дед Гариус дал мне медальон с портретом матери. Мне было лет пять-шесть, наверно. Да, вскоре после того, как Молчаливая Сестра коснулась меня. Тогда я называл ее женщиной с бельмом. У меня потом месяц были припадки. Я нашел старого Гариуса случайно, когда был маленьким, — забрался в комнату и обнаружил, что она не пуста. Он напугал меня — весь скрюченный каким-то неестественным образом. Не злой, но… неправильный. Я боялся заразиться, вот в чем дело. И он это знал. Гариус хорошо понимал, что творится на душе у человека, даже у ребенка.

— Я таким родился, — сказал он. По-доброму ведь сказал, пусть я и смотрел на него тогда как на воплощение греха. Череп у старика был шишковатый, словно переполненный, неправильной формы, как картофелина.

Он полулежал в постели, рядом в пыльных лучах стояли на столике кувшин и кубок. Никто не навещал его в этой высокой башне, только сиделка следила за чистотой и иногда маленький мальчик забирался в окно.

— Родился таким — сломанным. — Каждое предложение вырывалось с тяжелым дыханием. — У меня был близнец, и, когда мы родились, нас пришлось разнять. Мальчик и девочка, первые сиамские близнецы разного пола, как говорили. Нас разделили, но неудачно. И я… стал вот таким. — Он поднял скрюченную руку явно геркулесовыми усилиями.

Гариус вытащил руку из-под покрывала, напомнившего мне погребальный саван, и дал мне этот медальон, дешевенький, но с портретом моей матери, таким прекрасным и живым, что можно было поклясться — она смотрит прямо на меня.

— Гариус, — согласился Тэпрут, нарушая тишину. — А я-то и не заметил, как она воцарилась.

Я отбросил воспоминание.

— Неплохо себя чувствует. — Я хотел сказать, что это не его дело, но, когда ты далеко от дома и беден как церковная мышь, стоит поумерить гордость. Гариус был единственным, на кого я находил время. Он не мог выйти из комнаты, разве что кто-нибудь взялся бы его вынести. И я заглядывал в гости. Возможно, это была единственная обязанность, которую я соблюдал. — Вполне неплохо.

— Хорошо, хорошо. — Тэпрут заломил руки, словно выжимая одобрение. Его пальцы были бледными, слишком длинными. — И, хаульдр Снагасон, как там на Севере?

— Холодно и слишком далеко.

Снорри поставил пустой кубок и облизал зубы.

— А Уулискинд? Все еще прекрасен? Рыжие дойные козы на склонах Скраа, черные, для шерсти, — на хребтах Нффлра?

Снорри прищурился, возможно думая, не читает ли директор цирка его мысли.

— А вы… были в Уулискинде? Ундорет запомнили бы цирк, но о солоне я до сегодняшнего дня не слышал. Да, кстати, — надо бы на него посмотреть.

Тэпрут улыбнулся — узкие ровные зубы, тонкие губы. Он снова откупорил ром и собрался наполнить наши кубки.

— Простите, но вы же видите, как я веду дела: прислушиваюсь, задаю вопросы, храню любую частицу информации. — Он постучал себя по лбу. — Здесь. Гляди-ка!

Снорри поднял перед собой кубок здоровой рукой.

— О да. Рыжие козы Скраа, черные — Нффлра. Хотя пасти их больше некому. Пришли черные корабли. Мертвые с Затонувших островов. Свен Сломай-Весло навлек на нас такую участь.

— А-а! — Тэпрут кивнул, сложил пальцы домиком, поджал губы. — Тот, из Хардассы. Жестокий человек. Боюсь, недобрый. — Его слова сопровождались взмахами бледных рук. — Возможно, у коз, рыжих и черных, теперь новые пастухи. Парни Хардассы.

Снорри выпил свой ром и положил отравленную руку на стол — ножевая рана являла собой воспаленную сочащуюся щель между сухожилиями.

— Почини меня — и сможешь изменить эту историю, циркач.

— Всенепременно. — На лице Тэпрута мелькнула улыбка. — Лечи или убей — наш девиз. Гляди-ка. — Его руки порхали вокруг руки норсийца, не касаясь, но следуя линии разреза.

— Иди в фургон Варги. Самый маленький, с красным кругом на боку. Там, неподалеку от ворот. Варга промоет рану, зашьет, перевяжет. Ее припарки — самые лучшие. Гляди-ка! Даже старая рана пройдет.

Снорри встал, и я собрался вслед за ним. Это уже превратилось в привычку.

— Не останетесь, принц Ялан?

Тэпрут не поднял глаз, но что-то в его тоне остановило меня.

— Найду тебя позже, — сказал я Снорри. — Зачем смущать тебя — еще ж обрыдаешься, когда Варга примется за работу. И слона не пропусти. Они зеленые и любят мясо викингов.

Снорри фыркнул и выскочил на солнце.

— Грозный какой. Гляди-ка! — Тэпрут смотрел, как за Снорри развевается полотнище, прикрывающее вход в шатер. — Слушай, принц. Как получилось, что вы путешествуете вместе? Что-то ты не похож на человека, привычного к дорожным тяготам. Как это норсиец не убил тебя, а ты не сбежал к теплу родного очага?

— Да будет тебе известно, что я познал в Скорроне чуть больше тягот, чем… — Тэпрут медленно, с сожалением покачал головой, и мой пыл несколько угас. Я боялся, что, если упомяну свои подвиги при перевале Арал, он засмеет меня. Вот в чем проблема с теми, кто знает слишком много. Я вздохнул. — Честно? Нас связала магия. И приносящая, чтоб ее, слишком много неудобств. Ты бы не?..

— Маг, повелевающий умами? Невидимая рука, что могла бы разделить вас? Гляди-ка! Будь у меня такая, этот цирк стал бы золотой жилой, а я — богачом из богачей.

Я ждал, что он поднимет на смех рассказ о колдовстве, но Тэпрут воспринял все всерьез — такое облегчение, а вот узнать, как трудно будет освободиться от чар, было уже не так приятно.

Тэпрут допил ром и снова убрал бутылку в ящик.

— Раз уж зашла речь о богачах, должно быть, ты знаешь некоего Мэреса Аллуса.

— Ты знаешь…

Разумеется, Тэпрут знал. Он знал о спрятанном брате королевы, слишком искалеченном, чтобы занять трон. Он знал о козах, пасущихся на склонах далеких фьордов. Едва ли он мог не знать о короле преступного мира Вермильона.

— Гляди-ка. — Тэпрут поднял тонкий палец к столь же тонкому носу. — У Мэреса есть секреты, которых даже я не знаю. И он тобой весьма недоволен.

— Тогда, может статься, путешествие на север будет полезно для моего здоровья, — сказал я.

— И то правда.

Тэпрут жестом выпроводил меня, трепеща пальцами, будто я акробат, пришедший попросить еще опилок для арены, а не принц Красной Марки. Я дал ему это сделать: если человек, который слишком много знает, не церемонится с тобой, лучше и правда уйти.

9

Беременная женщина, прервав работу над татуировкой, повела меня к фургону Варги. Она ковыляла впереди и выглядела так, будто была вот-вот готова опростаться, хотя сама сказала, что осталось еще несколько недель.

— Дэйзи, — произнесла она. Ее имя? Или это она так собиралась назвать потомство, буде то окажется женского пола? Я не слишком внимательно прислушивался. Мы только что прошли мимо фургона, где сидела женщина в облегающей шелковой одежде, скрестив лодыжки за головой, и внимание мое рассеялось.

— Дэйзи? Хорошее имя.

Для коровы.

Я заметил слона, привязанного цепью к толстому столбу, за забором, который он мог бы легко снести. У загородки из двух бочек и положенной на них доски отдыхали несколько циркачей, поджарых и мускулистых. Они разглядывали слона и прохожих в тени груженной пивом повозки. Цирк всегда предусмотрительно запасался элем для зрителей. Думаю, впечатлить пьяную толпу существенно проще.

Потом была потрепанная палатка, расшитая лунами, звездами и зодиакальными символами на застиранно-синем фоне. Перед ней на трехногой табуретке сидело нечто дряхлое с кривыми зубами и желтыми пятнами на коже.

— Дай погадаю по ладони, чужестранец.

Я так и не понял, мужчина это или женщина.

— Не потакай ей. — Дэйзи заковыляла шустрее. — Совсем из ума выжила. Судьба, понимаешь, предначертанность… Всех клиентов распугала.

— Ты жертва, — сказала старуха нам вслед, потом надтреснуто раскашлялась. — Жертва.

Я не мог понять, кого из нас двоих она имеет в виду.

— Прибереги свои умения для крестьян, — крикнул я, обернувшись, но мне стало не по себе. А так всегда и бывает — вот почему, подозреваю, быть прорицателем выгодно.

Мы шли, пока надрывный кашель не стих вдали. Я смеялся, но, по правде говоря, с тех самых пор, как покинул город, чувствовал, что меня преследуют. А вот кто или что — неизвестно. Больше, чем Молчаливая Сестра, больше, чем даже ужасы Мэреса, меня лишали покоя глаза за фарфоровой маской. Всего один беглый взгляд в опере — но он до сих пор преследовал меня.

— Варга.

Дэйзи показала на фургон, именно такой, какой описывал Тэпрут. Она глубоко вздохнула и заковыляла прочь, туда, откуда мы пришли. Я не поблагодарил — отвлекся на стайку полуодетых девиц, собравшихся у входа в фургон. Судя по телосложению и скудости шелковых одежд, это были танцовщицы.

— Дамы.

Я приблизился, улыбаясь как можно более любезно. Однако казалось, что высокий белокурый принц Красной Марки заинтересовал их меньше, чем огромный норсиец с бугрящимися мышцами, — его руки и ноги были будто набиты булыжниками. Девушки показали на темноту позади входа, хихикая и прикрывая рты ладошками, обмениваясь одобрительными шепотками.

— Рубашку снимать было не нужно, это его руку надо бы отнять, — сказал я.

Снорри мрачно посмотрел на меня с продавленной кушетки, на которую его положили. Он и в самом деле выглядел устрашающе — на животе отчетливо просматривалась мускулатура, грудь и руки источали силу, вены вились, снабжая эту грозную машину кровью, и все это теперь напряглось от боли, причиняемой осмотром.

— Ты мне свет загораживаешь, — сказала Варга, на миг отвлекаясь от работы. Она оказалась женщиной средних лет, седеющей, с приятным лицом, на котором были в равной мере написаны сочувствие и неодобрение.

— Жить будет? — спросил я с искренним, пусть и эгоистичным, интересом.

— Рана плохая. Сухожилия уцелели, но одна косточка раздроблена, другие сместились. Заживет, но не быстро, и только если остановить заражение.

— Значит, да?

— Возможно.

— Хорошие новости! — Я снова повернулся к девицам, что стояли у входа. — Это стоит отметить. Прекрасные дамы, позвольте угостить вас выпивкой, и мы сможем оставить нашего друга ненадолго в покое. — Я спустился к ним. Они пахли гримом, дешевыми духами и п о том. — Меня зовут Ялан, но вы можете называть меня принц Ял.

Наконец мои былые чары подействовали. Даже скульптурное великолепие Снорри вер Снагасона едва ли могло потягаться с волшебным словом «принц».

— Черри. Рада знакомству, ваше высочество.

Она улыбнулась мне, довольно хорошенькая, курносая, быстроглазая, кудрявая блондинка.

— Лула, — сказала ее подруга, маленькая, с короткими черными волосами и точеным телом, бледная, несмотря на лето, — мечта малолетнего ухажера.

Подхватив Черри и Лулу под руки, сопровождаемый стайкой танцовщиц, я удалился к повозке с пивом. Снорри, осматриваемый Варгой, резко выдохнул. Жизнь была прекрасна.

Вечер прошел в приятном угаре и разлучил меня с последними серебряными кронами. Циркачи удивительно терпеливо смотрели на то, что я обхаживал их женщин, да и сами женщины тоже, и мы валялись на подушках перед повозкой, пили вино из амфор и шумели все громче, а темнота тем временем сгущалась.

Обидно, но танцовщицы расспрашивали меня о Снорри, будто героя Арала, находящегося среди них, было недостаточно.

— Он вождь? — спросила Лула.

— Здоровый такой, — заметила хорошенькая рыжеволосая Флоренс.

— Как его зовут? — Это уже высокая нубанская девушка с медными кольцами в ушах и губами, созданными для поцелуев.

— Снорри. Это значит «поколачивающий жен».

— Да? — глаза Черри расширились.

— Да! — Я изобразил печаль. — Ужасный нрав: если женщина не угодит ему, он исполосует ей лицо. — Я провел пальцем по щеке.

— А как там, на севере? — спросила нубанка, которую было не так легко отвлечь.

Я поднес амфору к губам, наклонил ее и отхлебнул вина.

— Ну как… Холодно, сплошной лед. Все северяне живут на берегу, в жалких деревушках, пропахших рыбой. Скученность страшная. То и дело с холмов скатывается на заднице кто-то еще, и тем, кто ближе к воде, остается разве что переселиться на лодки. И они уплывают. — Я изобразил, как корабль плывет по волнам, и передал амфору Луле. — Видели рога на шлемах? — Я изобразил рожки. — Знак рогоносца. Вновь прибывшие скачут по койкам, оставив жен позади. Ужасное место, и думать забудьте о нем.

Двое детей, мальчик с девочкой, пришли спеть для нас — голоса у обоих были высокие и чистые, и даже слон придвинулся поближе, чтобы послушать. Мне пришлось шикнуть на Черри, когда дети запели «Долговязого Джона», но, когда они исполняли «Буги-Буль», я не мешал ей хихикать. И вдруг их голоса воспарили в арию, напомнившую мне об отцовском оперном театре. Дети пели красивее и душевнее, но мне все равно показалось, что мир сомкнулся и я слышу крики сгорающих заживо. И сквозь эти звуки я слышал что-то непонятное, какой-то другой рев — скорее гневный, чем испуганный.

— Довольно! — Я швырнул в них подушкой. Промахнулся, и слон подобрал ее с земли. — Проваливайте! — У девочки дрогнула губа, и ребятишки убежали.

— «…дайте им, что захотят, милые». Вот и все. Для Тэпрута это всего лишь бедра и сиськи, искусство же ни при чем.

Лула посмотрела на меня поверх глиняного кубка.

— Ну, честно говоря, Лула, ты и есть по большей части бедра и сиськи, — сказал я слегка заплетающимся языком.

Они захихикали. Титул и льющееся рекой вино заставят людей смеяться над чем угодно, если вы объявите это смешным, и я никогда на это не жаловался. Из фургона Варги донеслись ругательства. Я обнял Лулу и Черри и притянул их поближе к себе. Наслаждайтесь жизнью, покуда можно, вот что я вам скажу. Не самая глубокая философия, но уж какая есть. А в глубокой и утонуть недолго.

Первые вечерние звезды застали меня, поддерживаемого Лулой и Черри, на экскурсии по фургону танцовщиц. Хотя уж кто кого поддерживал, трудно сказать. Мы ввалились внутрь, и, странное дело, в темноте для всего, что бы нам ни захотелось сделать, требовались три пары рук.

Среди ночи происходящее в фургоне танцовщиц прервало какое-то движение снаружи. Сначала мы его игнорировали. Черри занималась собственными телодвижениями, а я изо всех сил помогал. Но потом фургон перестало трясти, Черри перевела дыхание — до сих пор я слышал разве что ее вскрики и скрип осей.

— Ялан!

Голос Снорри.

Я высунул голову на улицу, весьма и весьма недовольный. Снорри ухватил одной рукой фургон, не давая ему качаться.

— Кончай уже.

Мне не хватило духу сказать ему, что именно это я и собирался сделать. Я выскочил наружу, второпях зашнуровываясь.

— Да? — сказал я с раздражением.

— Пошли.

Он повел меня между фургонами. Теперь я слышал плач. Вой.

Снорри шел по склону холма, прочь от повозок, окружающих шатер Тэпрута. Здесь, у костра, собралось несколько десятков циркачей.

— Ребенок умер. — Снорри положил руку мне на плечо, словно утешая. — В утробе.

— У беременной женщины?

Глупый вопрос. Конечно же, у беременной женщины. Дэйзи. Я запомнил ее имя.

— Ребенка похоронили. — Он кивнул на низкий земляной холмик недалеко от костра, зажатый между двумя надгробиями. — Мы должны выразить соболезнования.

Я вздохнул. Ял сегодня больше не повеселится. Конечно, мне было жаль женщину, но проблемы незнакомых людей меня никогда глубоко не трогали. Мой отец в один из редких моментов вменяемости объявил, что это свойственно юности. По крайней мере моей юности. Он призывал Бога, умоляя Его взвалить на меня бремя сострадания — хотя бы в более зрелые годы. Я впечатлился уже тем, что он вообще обратил на меня внимание, и, разумеется, хорошо, когда кардинал по любому поводу взывает к Богу.

Мы сели чуть поодаль от остальных, хотя достаточно близко, чтобы чувствовать жар костра.

— Как рука? — спросил я.

— Болит сильнее, но уже лучше. — Он протянул упомянутую конечность, согнул ее и поморщился. — Она вытянула много яда.

К счастью, Снорри не стал вдаваться в детали. А то есть любители развлекать собеседников жуткими подробностями своих хворей. Мой брат Мартус живописал бы каждую блестящую капельку гноя в монологе на тему «горе мне, несчастному», спастись от которого можно разве что бегством.

Ночь была довольно теплая, к тому же мы сидели у костра, а я еще и успел хорошенько размяться — и вот уже почувствовал, что меня клонит ко сну. Я лег на землю, не жалуясь, что она жесткая и что у меня волосы запылятся. Минуту-другую я смотрел на звезды и слушал тихий плач, потом зевнул и отрубился.

Той ночью меня тревожили странные сны. Я блуждал по пустому цирку, преследуемый воспоминаниями о глазах за той фарфоровой маской, но находил лишь танцовщиц, плачущих во сне и распадающихся на яркие осколки от одного прикосновения. Там были Черри и Лула, и они раскололись одновременно, произнеся одно слово: «жертва». Ночь пошла трещинами, расколовшими шатры, колеса, бочки, где-то в темноте ревел слон. Голова моя наполнилась светом, и вот наконец я открыл глаза, чтобы не ослепнуть.

Ничего! Только огромная туша Снорри, сидящего рядом, подтянув колени к груди. Костер погас, остались лишь красные угли. Циркачи ушли спать, забрав с собой свое горе. Ни звука, лишь стрекот насекомых. Сердце перестало бешено колотиться. Голова все еще раскалывалась, но виною тому была кварта вина, выпитого на жаре.

— Мир плачет, когда умирает ребенок, — пророкотал Снорри слишком глухо, чтобы можно было толком расслышать. — В Асгарде Один видит это, и немигающее око моргает.

Я решил не говорить, что одноглазый бог может разве что подмигнуть.

— Любая смерть печальна.

Казалось, сказать это — правильно.

— Судьба человека предначертана к тому времени, когда у него начинает расти борода. Дитя — это сплошное «может быть». Одно из худших деяний — пресечь то, чему еще не пришло время.

Я снова прикусил язык и не стал жаловаться, что именно это он сам и сделал тогда, у фургона танцовщиц. Меня удерживал не столько такт, сколько опасение, что мне опять расквасят нос.

— Полагаю, некоторые печальные вещи могут тронуть разве что того, кто сам родитель. — Я слышал это где-то, — кажется, кузина Сера сказала так на похоронах маленького братика. Помню, седые старики закивали, обсуждая ее слова. А она, наверно, прочла что-то такое в книжке. Уже в четырнадцать лет она сознательно старалась получить бабушкино одобрение. И ее трон.

— Когда станешь отцом, изменишься, — сказал Снорри, глядя на горящие угли. — Увидишь мир по-новому. Тот, кто не меняется, не настоящий мужчина.

Я подумал, а не пьян ли он. Сам я именно в таком состоянии склонен философствовать среди ночи. Потом я вспомнил, что Снорри — отец. Я не мог этого себе представить. Малышня, скачущая у него на коленях. Крошечные ручки, тянущие его за волосы. В любом случае, теперь я лучше понимал, что он видит там, в пепелище. Не этого нерожденного ребенка, но своих собственных детей, спасающихся в снегах. То, что вопреки всему влекло его на север.

— Почему ты все еще здесь? — спросил я его.

— А ты?

— Я отрубился. — В голосе моем звучали раздраженные нотки. — Я же не на карауле! Все, я уже проснулся, поищу место для ночлега получше.

Возможно, с более интересными очертаниями и курносым носом. Я встал, с трудом разогнулся и потопал ногами, чтобы разогнать кровь.

— Ты разве не чувствуешь? — спросил Снорри, когда я собрался уходить.

— Нет. — Но я чувствовал. Что-то не то. Будто что-то сломалось. — Нет, не чувствую.

В любом случае я остался на месте.

Насекомые умолкли, как по команде. Я услышал глухой шум, почувствовал его подошвами босых ног.

— А, черт!

Руки мои дрожали от привычного уже страха перед неизвестным, но еще и от чего-то нового, словно их наполнил рассеянный свет.

— Черт! Ну да, похоже. — Снорри тоже встал. В руках был украденный меч. Он так с ним и ходил или прихватил, пока я спал? Он показал клинком на могилу ребенка. Шум шел оттуда. Рытье, шкрябанье, звук корней, вслепую пробивающихся сквозь почву. Могильный камень слева покосился, словно под ним просела земля. Тот, что справа, завалился вперед с глухим стуком. Вокруг могильного холмика земля трескалась и вздымалась.

— Бежать надо, — сказал я, не имея ни малейшего представления, почему я еще этого не сделал. Слово «жертва» мелькало перед глазами. — Что там такое творится?

Возможно, меня держало на месте болезненное любопытство. Или неподвижность кролика, на которого устремился ястреб.

— Что-то строят, — сказал Снорри. — Когда нерожденные возвращаются, они забирают то, что им нужно.

— Возвращаются?

Иногда я спрашиваю, даже не желая на самом деле услышать ответ. Дурная привычка.

— Нерожденным трудно возвращаться. Это не то же самое, что павшему восстать. — Снорри принялся размахивать левой рукой с мечом, так что воздух глухо посвистывал, а клинок в отблесках углей сливался в мутную красноватую поверхность. — Они — необычные. Мир должен расколоться, чтобы принять их, и сила их невероятна. Мертвый Король наверняка очень нуждается в нас.

И тут я наконец сорвался и побежал. Земля вздымалась, из нее выходило что-то темное, разбрасывая сухие комья земли и могильные камни, и я пролетел шагов пять, прежде чем споткнулся о кувшин для вина и рухнул лицом в землю.

Я перекатился и увидел в слабом свете звезд и костровища воплощенный ужас, все еще по колено в земле, но уже возвышающийся над норсийцем, тощий, из одних костей и сгнивших тряпок, простирающий руки с когтями, растущими из бесчисленных фаланг. И на этих сухих скрипучих останках — что-то мокрое и блестящее, что-то живое, облепившее голем, созданный из могильного мусора, связывающее то и это, наполняющее нечто кровью.

Снорри издал бессловесный боевой клич, но остался на месте: что толку атаковать вот это? Оно было выше него на метр с гаком. Мертвое нечто протянуло руку, когти поискали Снорри, затем отдернулись. Серый череп, наполненный чем-то влажным, склонился на шее, которая некогда была целым человеческим позвоночником. И оно заговорило! У него не было легких и языка, но оно заговорило. Голос нерожденного был похож на скрежет то ли зубов, то ли кости о кость и каким-то образом складывался в осмысленные слова.

— Красная Королева.

Снорри шагнул назад и поднял меч. Череп качнулся, и эти ужасные влажные ямы вместо глаз нашли меня, босого, безоружного, уползающего на спине.

— Красная Королева.

— Не я! В жизни о ней не слышал.

Сила покинула мои ноги, и я больше не пытался сбежать, хотя лишь этого и хотел.

— Ты несешь в себе ее цель, — сказало оно. — И магию ее сестры. — Оно качнуло голову в сторону Снорри, и я снова смог дышать. — Или ты. — Нерожденный снова смотрел на меня, теперь уже вставшего на ноги. Под этим взглядом я сам едва не умер. — Спрятана? — Череп наклонился. — Как она спрятана?

Снорри атаковал. Пока внимание нерожденного было приковано ко мне, он прыгнул вперед и рубанул по узкому, сухому, костлявому скелету. Нечто угрожающе дернулось, пришло в себя и лениво отбросило норсийца, который оторвался от земли и грохнулся наземь, а меч отлетел куда-то в сторону и пропал во тьме.

В драке самое важное — стратегия, а стратегия вращается вокруг приоритетов. Поскольку мои приоритеты — это принц Ялан, принц Ялан и принц Ялан, а уже потом необходимость выглядеть хорошо, я воспользовался шансом, чтобы бежать. Думаю, главное слагаемое успеха — это способность быстро действовать. Герой быстро атакует, трус быстро спасается бегством. А все остальные выжидают и становятся пищей для ворон.

Я пробежал десять метров и едва не поскользнулся на мече Снорри, который воткнулся в землю при падении. Двадцать сантиметров вошло в почву, остальное торчало наверху. Даже сквозь всепоглощающий ужас я оценил метр холодной стали и остановился, чтобы извлечь его. Мне пришлось повернуться, и я увидел, как нерожденный нависает над Снорри, в свете звезд похожий на призрак. Безоружный норсиец не хотел бежать, он держал над собой могильный камень вместо щита. Камень дрожал под ударами кулака нерожденного. Тонкая рука, состоящая из множества костей, обхватила талию викинга — вот-вот распотрошит или оторвет голову.

Что-то огромное, темное, воющее, словно банши, выскочило из лагеря. Чтобы не оказаться раздавленным сотрясающей землю тушей, я побежал куда глаза глядят. Мне понадобились все мои силы, чтобы не попасть под огромные ступни, а потом я полетел прямо на нерожденного, отчаянно жалея, что у меня нет еще пары ног, чтобы отклониться в сторону.

В самый последний момент, едва не обмочив штаны, я свернул влево, чуть не задев Снорри, и перекатился, сумев каким-то образом не напороться на меч. Я встал и с изумлением обнаружил, что мимо проскакала Черри верхом на разъяренном слоне. Нерожденный упал с треском сотни мокрых веток, разлетаясь в куски под ногами диаметром с боевые щиты. Слон ускакал в ночь, все еще неся на себе девушку и трубя так, что мог и мертвых поднять, если им вдруг случится заснуть.

Снорри упал рядом с таким грохотом, что я поморщился. Он лежал неподвижно на протяжении пяти ударов моего сердца, потом приподнялся на руках. Я протянул ему меч, и норсиец принял его.

— Благодарю.

— Самое меньшее, что я мог сделать.

— Не каждый побежит вызволять оружие товарища, а потом в одиночку атакует нерожденного. — Он со стоном поднялся и уставился в темноту. — Слон, да?

— Угу.

— И женщина.

Он подошел к костру и принялся закидывать углями останки нерожденного.

— Угу.

Теперь к нам бежали темные тени на фоне темного неба — циркачи.

— Думаешь, с ней все будет в порядке?

Я призадумался, так как сам провел немало времени меж ее бедер.

— Больше беспокоюсь за слона.

10

К рассвету цирковой лагерь был наполовину свернут. Никому не хотелось оставаться, и я подумал, что, когда они будут тут проезжать в следующий раз, доктор Тэпрут найдет другое место для привала.

Черри пришла вместе со слоном, пока я ждал Снорри у калитки. Карлик вернулся на пост, и мы пытались надуть друг друга в карты. Я встал и принялся махать. Черри, должно быть, дождалась рассвета, чтобы найти дорогу обратно. Она выглядела измученной, косметика была размазана по лицу, вокруг глаз — темные пятна. Джентльмен должен притворяться, что не замечает подобного, и я поспешил подхватить девушку, когда она соскользнула со спины животного. Держать ее в руках было приятно, отпускать не хотелось.

— Благодарю, леди. — Я поставил ее на землю и попятился от грозных слоновьих бивней. Зверь страшно нервировал меня, от него пахло разоренными фермами. — Хороший мальчик! — Я похлопал его морщинистые бока и снова отошел к калитке.

— Это девочка. Нелли.

— A-а! Как ее еще могли звать?

Спасен танцовщицей верхом на слонихе. В рассказах о герое перевала Арал об этом лучше не упоминать.

Черри взяла Нелли за поводья и увела в лагерь, бросив на меня последний озорной взгляд, заставивший меня мечтать по крайней мере еще об одной ночи.

Снорри подошел чуть позже.

— Это нечто. — Он покачал головой. — Слоны!

— Ты мог бы взять одного домой.

— У нас есть мамонты! Они еще больше, но с густым мехом. Я их никогда не видел, но теперь хотел бы. — Он оглянулся на лагерь. — Я принес соболезнования матери. В таком случае сказать нечего, но лучше что-то сказать, чем промолчать. — Он хлопнул меня по плечу до боли знакомой рукой. — Нам надо идти, Ял, мы тут уже подзадержались. Или хочешь выменять лошадей?

— На что? — я вывернул карманы. — Они выдоили меня досуха.

Снорри пожал плечами.

— За этот медальон, который ты вечно крутишь в руках, дадут десять коней. Хороших.

— Я его почти не касаюсь. — Я заморгал, напоминая себе, что не надо забывать о его остром зрении. Я и сам-то не помнил, чтобы хоть раз взглянул на медальон за все время пути. — И он ничего не стоит.

Я сомневался, что даже тот старик на дороге отдал бы своего осла за медальон и серебряную крону в придачу.

Норсиец пожал плечами и собрался уходить.

— Тэпрут идет проводить нас.

Приблизился доктор Тэпрут. Казалось, на улице, без письменного стола, ему некомфортно. Рядом с ним, ведя за поводья лошадей — мерина бледной масти и буланую кобылу, шли двое. Первый был укротитель львов, которого мы видели в синем шатре Тэпрута, второй — здоровенный мужик, очевидно местный силач, претендентом на место которого сочли поначалу Снорри. Я подумал: интересно, не ожидает ли добрый доктор неприятностей?

— Тэпрут.

Снорри склонил голову. Украденный меч висел у него на бедре на странной конструкции из веревок и ремней.

— А! Путники! — Тэпрут покосился на силача, словно прикидывая, выстоит ли тот против Снорри. — На север направляетесь, гляди-ка!

Мы оба промолчали. Тэпрут продолжал:

— Гонимы злой судьбой? Той, что наполняет и опустошает могилы? Гляди-ка! — Его руки двигались, словно изображая все, о чем он говорил. — Это было бы ценной информацией. Вчера днем она очень даже окупилась бы. — Горе, написанное на его длинном лице, выглядело почти карикатурно. Меня беспокоило, что я не мог понять, значила ли что-нибудь для него смерть ребенка. — В любом случае что сделано, то сделано. — Он собрался было уходить, но остановился и снова повернулся к нам. — Нерожденный! — Тэпрут почти кричал. — Вы вызываете в мир нерожденных? Как… — Он собрался и продолжал, тон его снова был почти беззаботен. — Это скверно. Очень, очень скверно. Вам нужно уезжать отсюда. Быстро. — Он показал на лошадей, и его спутники вышли вперед, держа их в поводу. Я взял мерина. — Двадцать крон в счет вашего долга, принц. — Тэпрут едва заметно наклонил голову. — Знаю, вы не станете затягивать.

Я оглядел своего коня, похлопал его по шее, почувствовал мясо на костях. Ничего такая кляча. Снорри застыл рядом со своей лошадью, словно боялся, что она его укусит.

— Благодарю, — сказал я и вскочил в седло. Двадцать золотых — сходная цена. Чуть завышенная, но, с учетом обстоятельств, не смертельно. В седле я чувствовал себя лучше. Бог даровал нам лошадей, чтобы мы могли быстрее убегать.

— Лучше поторопитесь — вы в центре бури, юный принц, в этом нет сомнения. — Тэпрут кивнул, словно это я говорил, а он соглашался. — В этом много кто замешан, много кто приложил руку. Серая рука за тобой, черная — у тебя на пути. Поскреби поглубже — может, найдешь синюю позади черной и красную позади серой. А еще глубже? Возможно ли? Кто знает? Не я, старый циркач. Возможно, все глубже глубокого, бесконечно глубоко. Но я стар, мои глаза отказываются служить, дальше разглядеть не могу.

— Гм.

Казалось, на этот поток бреда можно ответить только так. Теперь я знал, кто обучил цирковую предсказательницу.

Тэпрут кивнул, признавая разумность моего суждения.

— Давайте расстанемся друзьями, принц Ялан. Кендеты правят Красной Маркой с незапамятных времен. — Он протянул тощую руку, и я быстро пожал ее, полагая, что ему тяжело так долго держать ее неподвижно. — Вот! — сказал он. — Мне было жаль, что ваша мать умерла, мой принц. — Я выпустил его руку. — Слишком молода. Слишком молода для клинка убийцы.

Я заморгал, кивнул и послал лошадь вперед по тропе.

— Давай, Снорри, это все равно что править лодкой.

— Сначала я немного пройдусь, — сказал он и зашагал, ведя конягу под уздцы.

Признаюсь, я покинул цирк не без сожаления. Мне нравились эти люди, сама атмосфера, и даже кочевой образ жизни не напрягал. Особенно танцовщицы. Я невольно улыбнулся. Было приятно знать, что даже такой информированный человек, как Тэпрут, чего-то не знает. Моя мать умерла от дизентерии. Я коснулся медальона сквозь рубашку. Портрет матери. Дизентерия. Внезапно мне стало неловко, улыбка исчезла с лица.

Мы выехали на главную дорогу и повернули в сторону, противоположную той, в которую двигались раньше, — это нам подсказал карлик-картежник. Мы оба молчали, покуда не добрались до кучи слоновьего дерьма, по которой впервые узнали, что цирк где-то рядом.

— Так ты не умеешь ездить на лошади?

— Ни разу не пробовал.

— И даже верхом не сидел?

Я ушам своим не верил.

— Зато съел их немало.

— Что толку-то?

— А это трудно? — спросил он, не прилагая, однако, ни малейших усилий выяснить это на практике.

— Полегче, чем прыгать на медведя… ну, мне так кажется. К счастью, я лучший наездник во всей Красной Марке и отличный педагог. — Я указал на стремя. — Ставь сюда ногу. Да не какую попало, другую. Теперь — в седло, и смотри не свались.

Обучение шло медленно, но, к чести Снорри, он таки не свалился. Я уже начал бояться, что норсиец продавит лошади бока своими мускулистыми ножищами, но в конце концов Снорри и его животина как-то договорились, изобразили натянутые улыбки и тронулись в путь.

К тому времени как солнце достигло зенита, я понял, что моему спутнику худо.

— Как рука?

— Болит, но не так сильно, как бедра, — пробурчал он.

— Может, если чуть ослабишь хватку и дашь бедной коняге дышать…

— Расскажи мне о Роне.

Я пожал плечами. Мы доберемся до границы разве что завтра вечером, и последнего километра с лихвой хватит, чтобы понять об этом месте все, что нужно. Хотя, кажется, Снорри просто хотелось отвлечься от болезненных ощущений.

— Да нечего там рассказывать. Жуткое место. Еда скверная, мужчины угрюмы и невежественны, женщины сплошь косоглазые. И все до единого воры. Пожал руку ронийцу — пересчитай пальцы.

— Но ты же там никогда не был, верно?

Он бросил взгляд назад и тут же дернулся в седле, восстанавливая равновесие.

— Ты вообще слушаешь, о чем я говорю? Что я там, по-твоему, забыл?

— Не понимаю. — Он снова рискнул обернуться. — Короли Роны основали Красную Марку, разве не так? Разве не ронийцы спасли вас от скорронского нашествия, причем два раза?

— Вот уж не думаю! — Теперь, когда он сказал об этом, я смутно вспомнил жаркие дни в Серой комнате с учителем Марклом. — Подозреваю, принц Красной Марки знает местную историю чуть получше, чем какой-то… хаульдр с промерзших склонов фьорда. — Признаться, я проспал большую часть уроков истории у Маркла, но уж такое точно не пропустил бы. — В любом случае там скверно.

Дабы сменить тему и потому, конечно, что при каждом воспоминании мое воображение населяло тени чудовищами, я ухватился за тему преследования.

— Когда я наткнулся на тебя, та трещина, что гналась за мной… Она же была порождена магией Молчаливой Сестры.

— Ты уже говорил. Заклятие, которое она наложила, чтобы перебить всех в этой вашей опере.

— Ну… оно и правда убило всех, но не думаю, что она прокляла то место именно с этой целью. Может, она не хотела уничтожать всех нас; может, у нее была своя цель, а мы просто оказались на дороге? Могло то, чего она хотела, преследовать нас до самого цирка?

Снорри поднял брови, нахмурился, потом покачал головой.

— Этот нерожденный сформировался недавно, из ребенка Дэйзи. Он не шел за нами сюда.

Уже хоть что-то.

— Но… это же не случилось ни с того ни с сего, верно? Ведь такое бывает крайне редко. Кто-то специально все устроил. Кто-то хочет убить нас.

— Ваша Красная Королева собирала истории про мертвых. Она знает, что Рагнарек пришел к нам, что близится последняя битва. Она строит планы против Мертвого Короля, и, возможно, он строит планы против нее. Мертвый Король, надо полагать, знает о нас, знает, что мы направляемся на север и тащим с собой магию ведьмы. Он наверняка знает, что мы идем к Суровым Льдам, где собираются его мертвяки. Должно быть, он хочет нас остановить.

Я, конечно, смог закрыть тему Роны, но Снорри не сказал мне ровно ничего успокаивающего. Я мысленно пережевывал все, что он рассказал, на протяжении следующих нескольких километров, и вкус этого был горек. Нас преследовали, я нутром чувствовал. То, что было в опере, шло за нами, и мы, убегая, неслись навстречу чему-то, что поставил у нас на пути Мертвый Король.

День спустя мы встретили первые образчики того типа жителей Роны, о котором я предупреждал Снорри. Караульный пост с гарнизоном из пяти ронийских вояк, притулившийся к немаленькому такому постоялому двору на границе. Караульный пост Красной Марки с четырьмя бойцами был с другой стороны заведения, и вояки обычно обедали вместе за противоположными сторонами стола, стоящего прямехонько на границе, в знак чего на столешнице была выбита ровная линия из блестящих гвоздей.

Я представился бедным дворянином — здесь никто не признал бы во мне принца Красной Марки, решили бы, что я издеваюсь, и поступили бы со мной соответственно. Конечно, я мог бы предъявить золотую крону с чеканным бабкиным профилем, изобличающим семейное сходство, но кроны-то у меня и не было. Даже серебряной. А на медяках была башня Иакс — и король Голлот, который правил до бабки и не был похож ни на свою дочь, ни на меня.

В гостинице Снорри по большей части молчал, было ясно — он неспокоен, боится, что на границу уже послали весть о его бегстве и что его могут схватить. Мы потратили оставшиеся у меня медяки на скромный ужин из капустного супа и мяса неизвестного животного, а затем въехали в Рону, которая, вопреки моим опасениям, оказалась похожа на Красную Марку, разве что местные довольно противно картавили.

Первый же городок попался нам на пути к вечеру. Это было довольно крупное поселение со скучным, но достойным названием — Мельницы. Мы не спеша ехали по грязной центральной улице, заполоненной торговцами, путниками и горожанами. Снорри подогнал коня к кузнице, наполненной звоном молотов.

— Тебе нужен меч, Ял. — Он привык называть меня «Ял», не «мой принц» или «принц Ялан», даже не «Ялан», а просто «Ял». Я не говорил ему, что это меня раздражает, зная, что он не прекратит, разве что будет при этом еще и широко ухмыляться. — Хорошо владеешь клинком?

— Получше, чем ты конем.

Снорри фыркнул, кобыла последовала его примеру. Он назвал ее Слейпнир в честь какой-то языческой клячи, и они неплохо ладили, хотя в седле он по-прежнему напоминал бревно и весил не меньше своего скакуна. Он спешился — все равно что вышеупомянутое бревно упало с козел.

— Покажешь?

Он вытащил меч и протянул его мне рукоятью вперед.

Я огляделся.

— Нельзя же просто взять и начать махаться посреди улицы, еще кого-то без глаза оставим. И то если нас прежде не арестуют.

Снорри озадачился. Можно подумать, на ледяных склонах Севера это вполне обычное дело!

— Это же кузница. — Он махнул в сторону мастерской. — Кузнецы делают мечи. Люди, надо полагать, время от времени пробуют их в деле.

И снова ткнул в меня рукоятью.

— Сомневаюсь. — Я крепко держал поводья. Кивнул на прилавок — сплошь косы, крюки, гвозди и прочие необходимые в хозяйстве вещи. — В таком городе наверняка есть свой оружейник, но явно не здесь.

— Ха! — Снорри показал на меч, висящий в глубине. — Кузнец!

Кузнец вышел на рокочущий голос Снорри — низенький, уродливый, потный, разумеется с могучими ручищами, но при этом странно напоминавший ученого-книжника.

— Здрасте.

— Я бы опробовал вон тот меч.

— Чиню для Гарсона Хоста. Убираю зазубрины, точу. Не продается, короче.

— Не зли его.

Я кивнул, давая понять, что согласен с ним.

Кузнец прикусил губу. Я уже и забыл, что ронийца хлебом не корми — дай посадить жителя Красной Марки в лужу и что простолюдины обожают гонять тех, кто познатнее их. Лучше бы я придержал язык. Снорри, конечно, чужеземец, но он хотя бы не житель соседней страны, что считается непростительным грехом.

— Не думаю, что Гарсону понравится, если я уберу пять зазубрин, а не три.

Кузнец ушел и вернулся с мечом.

Смирившись с судьбой, я спешился и принял рукоять, которой Снорри опять тыкал в меня. Так уж получилось, что фехтую я неплохо, но только если жизнь моя не подвергается опасности. В тренировочном дворе с тупыми мечами и в ватной защитной куртке я справлялся очень даже. И даже более чем. Но все эти уроки пошли псу под хвост, когда однажды, ровно один раз, мне пришлось всерьез биться с бойцами из Скоррона на перевале Арал, — тогда чистый ужас мгновенно выбросил всю учебу из памяти. Здоровые сердитые мужики на полном серьезе хотели порубить меня в капусту. Пока не увидишь разверстую красную рану, из которой торчит непонятно что, не увидишь человека изломанного и выпотрошенного, который уже точно больше не поднимется, и не выблюешь пару последних трапез на камни… В общем, считай, до этого момента ты и не знал, что значит биться на мечах, и если ты человек разумный, то больше и не захочешь. Я не помню из битвы за перевал Арал ровно ничего, кроме отдельных застывших моментов: мелькающую сталь, алые дуги, искаженные ужасом лица, то, как от меня пятится человек, захлебывающийся собственной кровью… и, разумеется, крики. Я все еще слышу их. Все остальное словно стерто из памяти.

Снорри взял свой новый меч здоровой рукой и замахнулся на меня. Я парировал. Он ухмыльнулся и снова пошел в атаку. Мы обменивались ударами несколько секунд, на шум собрался народ. Сила обычно не так важна в фехтовании, даже если биться на тяжелых мечах, как мы. Рапира — это в первую очередь скорость, но даже длинный меч — это скорость, если тебе вообще хватит сил им орудовать. Хорошо обученный мечник скорее выиграет от небольшого преимущества в технике и скорости, чем от большого преимущества в силе. Меч — это же, по сути, рычаг. Конечно, в случае Снорри и силой нельзя пренебрегать. Он делал довольно простые движения, но от блокирования у меня руки заболели, и первый же его серьезный удар едва не лишил меня оружия. Все равно было совершенно очевидно, что я бьюсь правой рукой куда искуснее, чем норсиец — левой.

— Хорошо! — Снорри опустил меч. — Очень хорошо.

Я постарался не показать, что мне приятна похвала.

— Бабка требует, чтобы вся ее родня хорошо владела боевыми искусствами. — Хочешь ты сам того или нет. Я вспомнил бесконечные тренировки во дни отрочества, руки в волдырях от деревянного меча и побои от Мартуса и Дарина, которые почему-то решили, что так и должно поступать старшим братьям.

— Оставь меч себе, — сказал Снорри. — Ты им лучше распорядишься.

Я поджал губы. Если бы только владение мечом не предполагало его использование… Разумеется, с мечом на бедре я смотрелся эффектнее. Я полюбовался игрой света на клинке. На нем было темное пятно — видимо, там, где он коснулся нерожденного. Я постарался прогнать это воспоминание.

— А ты?

По правде, собственная безопасность волновала меня куда больше.

— Куплю что-то взамен.

Он направился к кузнецу, который не скрывал разочарования от того, что не увидел, как великан-викинг делает из меня котлету.

— Ты не можешь позволить себе другой меч!

Да что он вообще мог себе позволить? Последние несколько месяцев он просидел в тюрьме, а это не слишком прибыльное занятие.

— Ты прав. — Снорри вернул меч кузнецу. — В любом случае он не продается. — Он кивнул в сторону кузницы. — А хороший топор у тебя найдется? Боевой, не такой, каким рубят дрова.

Кузнец принялся рыться в своем товаре, а Снорри снял с шеи кошель, висевший на ремешке. Я вытянул шею, чтобы разглядеть содержимое. Серебро! Никак не меньше пяти монет.

— Кого ты убил ради этого?

Я нахмурился, но скорее от мысли, что Снорри богаче меня, чем из-за того, что он мог совершить убийство и грабеж.

— Я не вор.

Снорри сдвинул брови.

— Хорошо, значит, это таки был грабеж.

Снорри пожал плечами.

— Земли викингов скудны, почва тощая, зимы суровые. И некоторые из нас отбирают у слабых. Что есть, то есть. Однако мы, ундорет, предпочитаем отбирать у сильных — у них имущество получше. На каждую ладью, отплывающую к дальним берегам, приходится не меньше десятка ближайших соседей-воров. Племена викингов по большей части тратят силы друг на друга — так было всегда.

— Ты все еще не ответил на вопрос.

— Я взял у сильного! — Снорри ухмыльнулся и принял у кузнеца топор. — Тот здоровяк, что был с Тэпрутом, когда мы уезжали. Рональдо Изумительный! Цирковой силач. — Не норсийский топор, конечно, но приличный пехотный, с треугольным лезвием и окованной железом, потемневшей от времени рукоятью из ясеня. Топор всегда считался крестьянским оружием, но этот, по крайней мере, был сделан для крестьянина, зачисленного в отряд какого-то лорда. Снорри покрутил его в опасной близости от прилавка и нас с кузнецом. — Рональдо Изумительный побился со мной об заклад, что он сильнее. И проиграл. Карлик сказал, что теперь его будут звать Рональдо Изумленный! — Снорри вскинул топор и поднес лезвие к самому уху, словно прислушиваясь. — Беру.

— Три.

Кузнец поднял соответствующее количество пальцев, будто Снорри не понимал имперского наречия.

— Да это грабеж! Три серебром за рабочий инструмент?

Но Снорри заплатил.

— Не стоит торговаться, если речь идет об оружии. Покупай — или не покупай. Аргументы прибереги до того момента, когда оно окажется у тебя.

— Надо все же добыть тебе меч. Когда финансы позволят.

Снорри помотал головой.

— Мне — топор. Мечи создают обманчивое впечатление, что ты сможешь отбиться. С топором можно разве что атаковать. Так меня назвал отец — Снорри значит «атака». — Он поднял топор над головой. — Люди думают, что от меня можно отбиться — но я бью, и они падают.

— Что за хрень эти нерожденные?

Я три дня не решался задать этот вопрос. Мы въехали в город Пентакост, проскакав от границы сотню километров. Снорри все еще ездил как бревно, но, к счастью, был и вынослив, подобно оному, и ни разу не пожаловался. Дождь застиг нас в пути и лил нам на головы минут десять, из конюшни мы вышли мокрые до нитки и теперь сидели каждый посреди собственного маленького озерца, помаленечку испуская пар перед пустым очагом таверны «Король Роны».

— Не знаешь?

Снорри поднял мокрые брови, пригладил волосы и стряхнул с пальцев воду.

— Нет. — У меня так часто бывает. Дурная привычка стирать из памяти все неприятное — я с детства так делаю. Искреннее удивление очень помогает, когда приходится сталкиваться с неприятной необходимостью. Конечно, если речь идет о выплате долгов, забывчивость может стоить переломанных пальцев. Или чего похуже. Думаю, это такая разновидность лжи — самообман. Часто говорят, что лучшие лжецы сами себе верят; тогда я вообще самый лучший, потому что повторяю ложь, покуда сам в нее не поверю до конца, никаких полумер! — Нет, не знаю.

За время наших скитаний по унылым грязным дорогам мимо бесконечных жалких хуторов я провел немало времени, вспоминая о прелестях Черри и отрадной склонности Лулы к исследованиям, но тот случай у могил… Ничего, лишь краткое воспоминание о девушке, скачущей на помощь. С десяток раз я представлял, как подпрыгивали ее груди, когда она проносилась мимо. Пришлось мокнуть на протяжении трех часов в конце трехдневной скачки, чтобы нерожденный будто бы настойчиво напомнил о себе, и я наконец спросил. Правда, решил я, всяко не окажется хуже того, что я уже начал воображать. Будем надеяться.

— Как это ты не знаешь? — повторил Снорри. Он не стукнул кулаком по столу, хотя ему явно хотелось.

Снорри оказался идеальным попутчиком для человека, не желающего зацикливаться на своих прежних ошибках. Снорри волновали его цели, устремления, любовь и опасность — и все это было впереди, а Красная Марка со своим народом, бабка и ее Молчаливая Сестра остались позади и больше не волновали.

— Как это ты не знаешь, а?

— Ну, вот как ты, например, не знаешь, сколько будет одиннадцать помножить на двенадцать…

— Сто тридцать два.

Черт!

— Меня просто интересуют более приятные вещи, Снорри. Если на этом нельзя скакать так или иначе, если оно не играет в карты и кости и не пьет вино — что мне до него! Особенно когда оно чужеземное. Или языческое. Или то и другое сразу. Но это… оно… сказало нечто, обеспокоившее меня.

— Жертва. — Снорри кивнул. — Его послали за нами.

— Кто? Ты на днях сказал, что это мог быть Мертвый Король, но, может, это кто-то другой? — Я бы, конечно, предпочел кого-то другого, ясное дело. — Какой-то некромант или…

— Мертвый Король — единственный, кто в принципе может послать куда-либо нерожденных. Они смеются над некромантами.

— Так. Этот Мертвый Король — я слышал о нем.

Снорри развел руками, побуждая меня раскрыть тему.

— Бреттанский лорд. Безбожник с Затонувших островов. — Я пригубил вино. Ронийское красное — редкая гадость, все равно что уксус с перцем. Другие страны были бы куда лучше, если бы там не болталось столько приезжих со своими пожитками, таких, как Мертвый Король.

— И все? И это все, что ты знаешь про Мертвого Короля? «Он с Затонувших островов»!

Мне казалось, что Снорри испускает пар куда энергичнее, чем прежде.

Я пожал плечами.

— Зачем какому-то бреттанцу посылать за нами чудовище? Откуда он вообще знает? Спорим, Мэрес Аллус натравил его. Шесть к десяти. Мэрес Аллус!

— Ха! — Снорри допил эль, вытер пену с усов и хотел было заказать еще, но вспомнил о нашей бедности. — Это, Ял, все равно как если минога будет приказывать киту. Этот твой Аллус — ничто. В десяти километрах за городской чертой о нем уже никто и не знает.

Принц Ял, чтоб его! Десять километров за городской чертой — и уже никто не знает, что я принц.

— Тогда зачем посылать чудовище?

— Мертвый Король и эта Молчаливая Сестра — они как кукловоды, они ведут игру по всей империи, они и им подобные, переставляют на доске королей и лордов. Кто знает, что им в конечном счете нужно? Возможно, перекроить империю и дать ей марионеточного императора, а то и смахнуть фигуры с доски и начать все заново. В любом случае нерожденный сказал, что мы несем в себе цели Красной Королевы и магию. И это верно.

Он ткнул меня пальцем в плечо, и я почувствовал неприятную трескучую энергию, пока он не убрал руку.

— Но это получилось случайно! Мы не следуем ничьим целям! Тем более бабкиным. — Разве что слепой глаз Молчаливой Сестры увидел будущее и выбрал маловероятное совпадение. Тревожная мысль. В конце концов, она воевала с мертвыми, а Снорри тащил нас вместе с ведьминой магией на Север, где его враги были в союзе с мертвяками, приплывшими на черных кораблях с Затонувших островов. — Это просто совпадение!

— Значит, может оказаться, нерожденный ошибался, и Мертвый Король тоже. Может, они, Молчаливая Сестра и этот твой хорек Мэрес, идут по нашему следу. Пусть. Посмотрим, на сколько их хватит! До Севера далеко.

— Так, — сказал я, возвращаясь к нашей теме. — Что за хрень эти нерожденные? — Я смутно помнил это слово с того времени, когда наше кошмарное путешествие еще не началось. Когда я его впервые услышал, то понадеялся, что это просто восставшие мертвецы, с которыми, учитывая их габариты, нетрудно справиться. Не то чтобы я склонен затаптывать мертвых младенцев, но это было бы нечто менее опасное, чем то, что мы видели в цирке. — И почему это такая здоровенная жуть, которую разве что слоном можно растоптать?

— Потенциал — вот что такое нерожденные. Потенциал. — Снорри снова схватился за пустую кружку, убедился, что она пуста, и поставил на место. — Тот, с которым мы столкнулись, был не так опасен, потому что пробыл мертвым всего несколько часов. Весь потенциал для роста и изменения, что есть у ребенка, — все это уходит в земли мертвых, если ребенок умирает до рождения. Там оно искажается, пропитывается горечью. Там время течет иначе, ничто не остается молодым. Потенциал нерожденного ребенка заражается древним предназначением. Есть создания, что всегда были мертвы, что обитают в стране по ту сторону смерти, и они, древние и грозные, захватывают потенциал нерожденного, стремясь родиться в мире живых. Чем дольше нерожденный остается в землях мертвых, тем сложнее ему вернуться. Ни один обычный некромант не может призвать нерожденного. Даже Мертвому Королю, говорят, удалось вызвать лишь нескольких туда, куда ему было нужно. Они — его агенты, его шпионы, способные обрести новый облик, скрыться и незамеченными ходить среди людей.

— Новые, значит, не так опасны? — Я ухватился за это и повторял, сам себе не веря, а все остальное пропустил мимо ушей. — Да оно бы разорвало тебя напополам, если бы слон вовремя не подвернулся! Давай надеяться, что больше ничего подобного не встретим, а то слоны здесь встречаются нечасто, если ты вдруг не заметил. Боже!

Снорри пожал плечами.

— Ты сам спросил.

— И уже жалею об этом. На будущее — напоминай мне не спрашивать.

Я отпил большой глоток вина и пожалел, что нам не на что напиться до бесчувствия и провалиться в блаженное беспамятство.

— Той ночью в опере что-то было.

Я не хотел об этом говорить, ну да что там, хуже уже все равно не будет.

— Этот твой демон?

Я кивнул.

— Я разрушил заклятие. — Сломал, попросту говоря. — В общем… там с нами что-то было. Демон. Он выглядел как человек — по крайней мере, тело, лица-то я не видел. Но что-то было не так. Я знаю. Я видел это так же ясно, как вижу Молчаливую Сестру, когда ее больше никто не замечает.

— Думаешь, нерожденный? — Снорри нахмурился. — И вот ты говоришь, что он нас преследует? — Он пожал плечами. — Меня больше беспокоит то, что впереди.

— Гммм. — Не беспокойся о сковородке, потому что огонь все равно горячее? Я пожал плечами, но не смог прогнать из памяти те глаза. — А если оно нас догонит?

— Будет очень скверно.

Снорри снова принялся изучать пустую кружку.

Я высунул голову на улицу, в дождь. Надвигалась буря, и уже стемнело. Что бы там ни говорил Снорри, что-то, что сильно нас не любило, шло по нашему следу. Оно называло нас «добыча». Я подхватил с пола плащ, с которого все еще капала вода. Нечего медлить.

— Конечно, ночевать под крышей хорошо, но нам пора уезжать.

Сиди на месте — и беда найдет тебя. Конечно, я не был специалистом по нерожденным, но уж в том, как надо удирать, разбирался отлично!

11

— Дождя нет!

Я-то сразу и не заметил. Тело все еще ежилось, словно под ливнем, но в этот вечер, кроме грязной дороги и пара, который шел от одежды близ костра, больше не было ни капли воды, от которой пришлось бы прятаться.

— Звезды.

Снорри ткнул пальцем в полночное небо.

— Помню.

Еще совсем недавно я смотрел на них жаркой ночью, лежа, с балкона Лизы де Вир. «Вон там — влюбленные, — говорил я ей, тыча пальцем наугад. — Ром и Джулит. Только специалисты знают, где они».

«А когда они светят нам — это к удаче?» — спрашивала Лиза, пытаясь спрятать улыбку, которая заставляла меня заподозрить, что она разбирается в астрологии лучше, чем я готов был предположить.

«Давай посмотрим», — отвечал я и тянулся к ней. И та ночь действительно была удачной. В любом случае я считал себя жертвой бабушкиной убежденности в ценности всеобщего образования. Тяжко парню, когда дамы, которых он хочет поразить, оказываются начитаннее его. Думаю, кузина Сера смогла бы назвать все созвездия на небе, да еще и накатала бы в процессе сонет.

— На склонах Уулиска меня не поймали, — сказал Снорри.

Я нахмурился, продолжая глядеть на звезды и пытаясь понять, о чем это он.

— Чего?

— Я сказал вашей королеве такое, что она не могла не поверить, — я был.

— Был — что?

Я все еще не мог понять, при чем тут звезды.

— Я сказал, что Сломай-Весло поднялся вверх по Уулиску. И что там они напали на нас, ундорет были сломлены, мои дети потерялись. Я сказал, что он привел меня на свой корабль в цепях.

— Да, — сказал я, пытаясь припомнить хоть что-то из этого. Я помнил тронный зал, набитый битком, ноющие от неподвижности ноги, недосып и похмелье. Детали рассказа Снорри — едва ли, разве что я счел его тогда беспардонным вруном, а вот теперь оказалось — все это правда.

— Когда весна приходит в Уулиск, это случается мгновенно, как война! — сказал Снорри и поделился со мной своей историей под треск огня у нас за спинами, а над нами светили звезды. Он плел слова из темноты, создавая из них картины слишком яркие и отчетливые, чтобы я мог от них отвернуться.

В то утро он проснулся от глухого треска льда. Долгие дни темная вода мерцала посреди фьорда, но сегодня полынья серьезно расширилась, и с первыми лучами солнца из-за хребта Уулискинд лед протестующе застонал.

— Вставай! Вставай, бестолочь ты здоровенная!

Фрейя стянула с койки шкуры, и холодный воздух защипал тело. Снорри заворчал, вторя льду. На улице лед отступал перед весенним теплом, в доме муж отступал перед матерью семейства, готовой вымести зимнюю грязь и широко распахнуть ставни. Было ясно, что оба не выстоят.

Снорри потянулся за рубашкой и штанами и так широко зевнул, что едва не вывихнул челюсть. Фрейя хлопотала вокруг и, когда он попытался ухватить ее за бедра, легко увернулась.

— Веди себя прилично, Снорри вер Снагасон. — Она принялась перетряхивать постель и выгребать снизу сухой вереск. — На склоне Пель пора чинить загоны, а то, того и гляди, козлики прорвутся к козочкам.

— Козлику нужна козочка, — буркнул Снорри, но встал и направился к выходу. Фрейя была, как всегда, права. Заборы не удержат ни коз, ни волков — по крайней мере, в таком виде, в каком они оказались к исходу зимы. Он взял со стены железную пилу. — Вер Магсон обещал перекладины. Дам ему за это бочку соленого хека.

— Обещай ему полбочки и сначала проверь балки, — сказала Фрейя.

Снорри пожал плечами, промолчал и улыбнулся. Он прихватил с собой тюленью шкуру, стальной нож и точильный камень.

— А где дети?

— Карл рыбачит с сынишкой Магсонов. Эми ушла искать свою деревянную куклу, — Фрейя отодвинула к стене нечто, завернутое в меховые покрывала, — а Эгиль все еще спит, и нечего его будить!

Ее голос звучал повелительно, и нечто пошевелилось, что-то жалобно пробормотало, и показался клок рыжих волос.

Снорри натянул сапоги, снял с крюка овчину, похлопал по боевому топору, повешенному над притолокой, и распахнул дверь. Стало холодно, но это был не колючий холод зимы, а влажный и почти мягкий — начиналась весна.

Каменистый склон поднимался от его порога мимо полудюжины таких же каменных хижин на ледяной берег Уулиска. У зимней пристани покачивались рыбачьи лодки, прикрытые от зимних снегопадов досками. По льду шло восемь старых, потрепанных холодными ветрами причалов на сосновых сваях. Городок назвали в их честь — Восемь Причалов — еще в те времена, когда восемью можно было гордиться. В Эйнхауре, в шести километрах отсюда, было двадцать, если не больше, но когда дед деда Снорри поселился здесь, в Восьми Причалах, на месте Эйнхаура были лед и голые скалы.

Маленькая фигурка пробиралась по самому длинному причалу.

— Эми!

На крик Снорри повысовывались головы из окон и дверных проемов, раскрылись ставни. Девочка от испуга едва не свалилась с причала, чего он, собственно, и боялся и почему закричал. Но она сохранила равновесие и устояла, хватаясь пальчиками за обледеневшую деревяшку, светлые волосы упали на лицо. Ноги почти соскользнули, еще немного — и фьорд поглотит ее, холод лишит дыхания и силы.

Снорри выронил инструменты и понесся к ней, ступая там, где лед мог выдержать его вес, и не теряя времени. Он бежал словно целую жизнь.

— Глупая девчонка! Ты же знаешь, что не… — Снорри рухнул на колени, подхватывая Эми, голос его от страха звучал резко. Он подавил гнев. — Ты могла упасть, Эйнмирья! — Ребенок ундорет, даже пятилетний, должен понимать такое. Он крепко прижал ее к груди, стараясь не раздавить, сердце бешено колотилось. Эми была грудным младенцем, когда ярл Торстефф повел ундорет против Ходдофа Железные Ворота. Ни атака на стену щитов, ни реки крови, ни то, как его придавили к куче бревен двое вражеских бойцов, — ни один миг той битвы не породил в нем страха, подобного тому, который он испытал, видя, как его ребенок висит над темной водой.

Снорри отстранил Эми от себя.

— Что ты делала?

Голос тихий, почти умоляющий.

Эми прикусила губу, пытаясь сдержать слезы, — глаза у нее были васильково-голубые, как у матери.

— Пегги упала в воду.

— Пегги? — Снорри пытался вспомнить ребенка с таким именем. Разумеется, в лицо он знал всех ребятишек, но… И тут он с облегчением понял, в чем дело. — Твоя кукла? Ты ищешь деревянную куклу, которую потеряла еще до сезона снегов?

Эми кивнула, все еще готовая расплакаться.

— Найди ее! Найди ее, папочка!

— Я не… Она пропала, Эйнмирья.

— Ты можешь найти ее! Можешь!

— Некоторые потерянные вещи можно найти, некоторые — нельзя.

Он прервал объяснение, видя в глазах своего ребенка понимание того, что родители не всемогущи, причем дело вовсе не в том, что они что-то не хотят делать. Он еще немного молча постоял рядом с дочерью на коленях, словно слегка уменьшившись за прошедшие мгновения, а Эми была на шаг ближе к той женщине, которой она однажды станет.

— Пойдем. — Он встал и поднял ее. — Домой, к маме.

И он зашагал назад, теперь осторожно, аккуратно вымеряя каждый шаг по доскам. Неся Эми вверх по склону, Снорри переживал былую боль, боль любого родителя, разлученного со своим ребенком — из-за падения в глубокие голодные воды или просто потому, что дороги их все равно когда-нибудь разойдутся.

Они пришли той ночью.

Снорри часто говорил, что Фрейя спасла ему жизнь. Она забрала у него ярость, которая выковала его умение владеть топором и копьем, и взамен наделила другими страстями. Он говорил, что она указала ему цель, когда он, как и большинство молодых мужчин, был погружен в хаос и прятался за иллюзией действия. Возможно, той ночью она спасла его еще раз, ее сонное бормотание сделало его сон не таким глубоким.

Снорри не понял, что его разбудило. Он лежал в темноте под теплыми покрывалами, Фрейя — совсем рядом, но они не соприкасались. В течение нескольких затянувшихся мгновений он слышал лишь ее дыхание и треск нового льда. Он не боялся нападения — ярлы, похоже, уладили свои самые серьезные споры, по крайней мере на данный момент. В любом случае лишь глупец рискнул бы совершить вылазку в самом начале весны.

Снорри положил ладонь на гладкое бедро Фрейи. Она сонно пробормотала что-то неодобрительное. Он ущипнул ее.

— Медведь? — спросила она.

Случалось, белые медведи задирали коз. В таком случае лучший выход — смириться. Его отец советовал никогда не есть печень белого медведя. В детстве Снорри спросил: мол, а что, она ядовитая? «Да, — сказал отец, — но главное: если попытаешься, то белый медведь сожрет твою, а у него зубы длиннее».

— Может быть.

Не медведь. Откуда эта уверенность, Снорри не знал.

Он выскользнул из-под мехов на холод и, как был — в чем мать родила, взял свой топор, Хель. Отец подарил ему это оружие, с единственным широким лезвием в форме полумесяца. «Это лезвие — начало пути, — сказал отец. — Оно отправило в Хель немало мужчин и отправит еще, прежде чем затупится». С топором в руке Снорри чувствовал себя одетым, холод не подступал к нему, боясь острой стали.

Снаружи что-то заворочалось, совсем рядом с домом, но не так близко, чтобы не оставить места для сомнения.

— Это ты, Хаггерсон? Ссышь на чужой территории?

Бывало, Хаггерсон выпивал с Магсоном и Анульфом Лодкой, а потом зигзагами брел домой и терялся, хотя тут было всего-то сорок домишек.

Тихий, но проникающий в душу крик, почти как крик луня, но не совсем, — и к тому же, пока лед не сойдет, птицы не запоют. Снорри поднял засов, приложил пятку к двери и пнул изо всех сил. Что-то взвыло от боли и отшатнулось. Снорри вывалился в лунную ночь, пронзенную светом фонарей, которых становилось все больше. На земле лежал толстый слой снега, падали тяжелые хлопья, весенние, а не те крошечные кристаллы, что были зимой. Босые ноги Снорри едва не поскользнулись, но он удержался, размахнулся и погрузил топор в спину человека, все еще хватающегося за лицо после поцелуя с дверью. Человек рухнул, и лезвие освободилось.

— Налет! — проревел Снорри. — К оружию!

Ниже по склону на торфяной крыше ближайшей к берегу хижины слабо разгорался огонь. Мимо сквозь белую пелену проносились темные тени, на миг озарялись вспышками света и снова исчезали в ночи. Значит, чужеземцы: викинги поджигают крыши, когда совершают набеги в более теплые края, но никому из них не придет в голову тратить на это время на Севере.

Фигуры устремились на Снорри, три окружили хижину, одна споткнулась о поленницу. Другие бежали вверх по склону. Какие-то невнятные, кривоватые, невеликого роста. Снорри кинулся к ближайшим трем. Темнота, огонь и тени не позволяли разглядеть блеск оружия и защититься. Снорри и не пытался, полагаясь на логику, гласящую: если убить врага сразу, то не понадобится ни щит, ни оружие — не надо будет ни бить, ни отражать удары. Он размахнулся обеими руками, вытянув их и крутанувшись всем телом. Хель рассек голову одному, ударил второго и так глубоко зарылся в плечо, что у того рука повисла на сухожилиях. Снорри развернулся, чувствуя, но не видя горячие брызги крови на плечах. Вращение поставило его лицом к лицу с третьим, который отчаянно ругался, поднимаясь среди рассыпанных дров. Снорри ударил его ногой в лицо и обрушил сверху топор — он уже не раз делал это здесь, но другим топором, тем, которым он просто колол дрова для очага. Результат, однако, был примерно тот же.

Что-то просвистело мимо уха. Крики и вопли разносились по Восьми Причалам, то испуганные, то предсмертные крики тех, кому нанесли раны, которым не суждено зажить. Снорри слышал, как в доме Фрейя кричит на детей, командует, чтобы они стали у нее за спиной у каменного очага. Что-то острое ударило его промеж плеч, не твердое, но острое. Он обернулся, заметил людей на крыше у Хендера, сбрасывающих снег маленькими лавинами, с какими-то палками в руках… Дротик не длиннее пальца ударил его в плечо. Он потянул, бегом устремляясь к порогу дома Хендера, где его не заметят с крыши. Дротик сидел крепко, зазубрины впились в плоть, и все же боли не было, только онемение. Снорри выдрал его, не думая, насколько сильно поранил себя.

Дверь Хендера висела на одной кожаной петле, люди в черном тряпье сгрудились в глубине главной комнаты, в слабом свечении гаснущего огня. Здесь так воняло тухлятиной, что у Снорри слезились глаза, — гнилое мясо и едкий болотный запах. Темные отпечатки ног испещрили пол вокруг лужи крови у очага.

Рев за спиной заставил Снорри обернуться. Перед хижиной Магсонов Олаф, глава семейства, махал огромным мечом, который его отец отбил у конахтского принца. Его сын Альрик рядом размахивал факелом и топором. Люди в лохмотьях наступали со всех сторон, безоружные, с вялой плотью, кожей в темных пятнах и свалявшимися темными волосами. Они лезли вперед, даже лишившись рук, даже тогда, когда топор Альрика погружался в сочленение плеча и шеи. Над схваткой возвышалась огромная фигура, укутанная в волчьи шкуры, с двулезвийным боевым топором в одной руке и небольшим железным щитом — в другой. Два викинга сопровождали гиганта.

— Сломай-Весло, — выдохнул Снорри, снова прижимаясь к поленнице спиной. Немногие превосходили Снорри ростом, и только один был предателем, способным совершить то, что творилось этой ночью. Однако, если бы кто-то вздумал обвинить Сломай-Весло в том, что он якшается с некромантами, Снорри бы расхохотался. Раньше.

Из шеи Олафа Матсона торчали дротики. Снорри увидел их при свете факела, когда под натиском атакующих упал Альрик. Матсон попытался поднять меч дрожащими руками, потом пропал из виду. Снорри потянулся и вытащил торчащий между плеч дротик. Он, оказывается, загнал его глубже, привалившись к стене, и не заметил. Только сейчас он почувствовал слабость.

Мертвяки приближались к двери его дома, шагая негнущимися ногами по снегу. Между домами вер Лютенов сотней метров выше по склону Сломай-Весло и горстка его людей стояли, подняв факелы. Вокруг них болотные гули на крышах держали наготове духовые ружья.

С берега кто-то выкрикивал приказы со странным акцентом, отрывистым, как у бреттанцев. Значит, Затонувшие острова, набег с Затонувших островов под предводительством Свена Сломай-Весло. Бред какой-то!

Первый мертвяк коснулся черными холодными руками двери Снорри. Когда в то утро Снорри увидел Эми, бродящую по причалу с беззаботностью пятилетнего ребенка, он познал ни с чем не сравнимый ужас. Его дитя было в тот момент далеко, один на один с опасностью. Его страшила не сама опасность, а невозможность ее предотвратить.

— Тор! Смотри на меня!

Снорри не то чтобы очень часто призывал богов. Он мог на празднике поднять флягу во здравие Одина, мог ругаться именем Хель, когда ему зашивали раны, но в целом представлял их себе как идеал, как кодекс, которым нужно руководствоваться в жизни, а не ухо для плача и жалоб. А вот теперь он молился. И потом бросился на толпу ходячих трупов у своих дверей.

Прорываясь, он не слышал ничего сквозь собственный боевой клич — ни резких выдохов гулей, ни свиста их дротиков. Даже уколы, когда те вонзались ему в плечо, руку и шею, были едва ощутимы. Он снял голову ближайшему мертвяку, отсек тянущуюся к нему руку, кисть, еще голову. С каждым взмахом Хель казался тяжелее, словно был сделан из камня. Даже руки стали тяжелыми, мышцам было невмочь выносить вес костей. Его ударил черный кулак, промерзшие костяшки обрушились на висок. Кто-то схватил его за ноги в районе коленей — павший противник, неспособный умереть, несмотря на страшные раны. Снорри начал заваливаться набок. Из последних сил он попытался высвободить ноги — и рухнул в снег рядом со своим домом. Захватчики толпой поперли к дверям, оставив позади отрубленные топором куски тел и рассеченный почти надвое труп, ползущий вперед на руках.

Снорри застыл, словно его пронизал до костей холод. Он не чувствовал рук и ног, хотя видел собственные кисти — мертвенно-белые, перемазанные темной стылой сукровицей, наполняющей вены трупов. Он не мог пошевелиться — вообще никак, пусть все его существо отчаянно требовало этого. Лишь треск раскалываемой в щепы двери смог заставить предательское тело подняться. Лавина вновь обрушила его на землю. На крыше его хижины гули, прыгая, разворошили снег, и он рухнул единой массой, придавив Снорри, словно мягкая, но безжалостная рука.

Снорри лежал беспомощный, последние силы покинули его, нагое тело было погребено в снегу и ждало смерти, ждало удушающей хватки мертвых рук или зубов — или топора одного из молодчиков Сломай-Весла. Неважно, чем платили Свену, — он не захочет, чтобы у позора этой ночи был свидетель.

До него донесся вопль, звучавший высоко даже сквозь снежную пелену. Эми! Потом крики Фрейи, ее боевой клич, ярость матери, рев атакующего Карла. Каждая частичка сущности Снорри требовала действия, каждая толика воли стремилась поднять и заставить двигаться ноги и руки. Но напрасно. Весь этот гнев и отчаяние стали лишь единственным вздохом, вырвавшимся с немеющих губ, уходящим в слепое белое пятно, поглотившее его.

Его разбудил настойчивый стук. Тук-тук-тук. Дождь. Дождь лился с крыш, смывая снег, освобождая веки ото льда, так что он смог открыть глаза. Остатки кучи снега лежали вокруг, чуть белее его собственного тела.

Снег мягкий, но с такого ложа уже не встанешь. Это мудрость Севера. Снорри насмотрелся на пьяниц, замерзших во сне, и знал, что так оно и есть. Он застонал. Это смерть. Его мертвое тело будет таскаться за легионами трупов, а разум будет заперт внутри. Он никогда не думал, что добрые люди могут беспомощно смотреть мертвыми глазами и отзываться на зов некромантов.

Но вокруг плескалась вода, хлестала из-под соломенной крыши, падала серой завесой, била по нервам, текла по груди, почти теплая, хотя крышу все еще окаймляли сосульки. Он выкатился на полузамерзшую землю — и сам удивился, что двигается, и усомнился, что это правда.

Налет! Словно ум Снорри тоже оттаял, в глазах засквозили воспоминания. Он тут же поднялся на ноги, дождь начал смывать грязь с бока. Он стоял, пошатываясь, и уже начинал мерзнуть. Боги, нет! Он качнулся вперед, потянулся к стене, ища опоры, хотя руки онемели не меньше, чем ноги.

Дверь лежала на земле, сорванная с кожаных петель, внутри — разбросанные шкуры, осколки горшков, рассыпанное зерно. Снорри вошел, шатаясь, порылся в мехах онемевшими пальцами, дрожа, отбросил постель, боясь не найти ничего — и еще больше боясь найти нечто.

В конце концов он обнаружил лишь лужицу крови на очаге, темную, липкую, размазанную ногами. На белых пальцах кровь выглядела алой и живой. Чья? Много ли ее пролили? От жены и детей осталась лишь кровь? У дверей плясал на ветру застрявший в щели клок рыжих волос. Эгиль. Снорри потянулся к волосам сына окровавленной рукой и забился в конвульсиях, упал, дрожа, на шкуры волка и черного медведя.

Сколько часов ушло на то, чтобы действие яда гулей закончилось, Снорри не знал. Яд, что сохранил его живым в снегу, замедлив сердцебиение и собрав жизненную силу в тугой узел, теперь вернул ему возможность чувствовать, словно вышел из организма. Все чувства обострились, было больно от тока вновь циркулирующей крови и холодно даже в мехах, и горе стало еще горше, хотя и так, казалось, было сверх того, что можно вынести человеку. Он рвал и метал, его трясло, и мало-помалу сила и тепло возвращались в его тело. Он оделся, завязывая шнурки все еще плохо гнущимися пальцами, двигаясь как-то лихорадочно, натянул сапоги, сунул в заплечный мешок остатки запасов — сушеного хека и черные сухари, соль, завернутую в клок тюленьей шкуры, жир в керамическом горшочке. Он взял дорожный плащ из двойной тюленьей шкуры, подбитый гагачьим пухом. Поверх него накинул шкуру волка — зверя, что уходит летом на север вместе с черными медведями и возвращается с началом снегопадов. Весна выиграла свою войну, и Снорри, словно волк летом, нанесет удар на север и возьмет причитающееся.

— Я найду тебя, — пообещал он пустой комнате, пообещал вмятине на постели, где спала его жена, пообещал крыше, небу, богам в вышине.

И, пригнувшись под притолокой, Снорри вер Снагасон покинул дом, чтобы искать топор среди талых снегов.

— И ты нашел его? — спросил я, представляя, как отцовский топор лежит на проталине и Снорри поднимает его ради ужасной цели.

— Не сразу.

Норсиец вложил столько отчаяния всего в два слова, что я просто не мог просить его рассказывать дальше и сидел тихо, но чуть позже он заговорил сам:

— Сначала я нашел Эми — на мусорной куче, ободранную, словно потерянная кукла. — Какое-то время было слышно только треск огня. Я хотел, чтобы Снорри умолк и больше ничего не говорил. — Гули объели ей лицо. Хотя глаза еще оставались.

— Мне так жаль. — Это была правда. Магия Снорри снова проникла в меня и сделала смелым. В тот момент я хотел сам встать между девочкой и теми, кто на нее напал. Спасти ее. А если это не удастся, охотиться за ними до скончания времен. — Смерть, должно быть, была благословением.

— Она не была мертва. — Больше никаких эмоций в голосе. Вообще никаких. Ночь словно сгустилась вокруг нас, темнота стала абсолютной, поглотила звезды. — Я вытащил из нее два гульих дротика, и она стала кричать. — Он лег, и огонь притух, словно затуманенный собственным дымом, хотя, казалось бы, не с чего. — Смерть пришла как благословение. — Он резко выдохнул. — Но нельзя, чтобы отец давал такое благословение своему ребенку.

Я тоже лег, не обращая внимания, что земля жесткая, плащ мокрый, а желудок пустой. С кончика моего носа скатилась слеза. Магия Снорри покинула меня. Единственным моим желанием было вернуться на юг, к удобствам дворца Красной Королевы. Эхо его горя отдавалось во мне и мешалось с моим собственным. Та слеза могла быть пролита по малышке Эми — и в равной степени по мне, да она, наверно, и была по мне, но я буду говорить, что по нам обоим, и однажды в это поверю.

12

На следующее утро мы больше не обсуждали кошмарную историю Снорри. Он ел в мрачном расположении духа, но к моменту выезда был уже вполне благодушен. Он по-прежнему был для меня тайной, но это я как раз понимал очень хорошо. Мы все в какой-то степени занимаемся самообманом — нет человека, способного быть совершенно честным и ни разу не обжечься. В голове здравому смыслу не хватит места рядом со всякими горестями, заботой и страхом. Я привык закапывать такие штуки в темный погреб и двигаться дальше. Демоны Снорри, наверно, тихо выскользнули прошлой ночью, когда мы сидели и смотрели на звезды, но теперь он снова загнал их в подпол и запер покрепче. В мире столько слез, что в них и утонуть недолго, но мы со Снорри знали: действие требует не затуманенного печалью ума. Мы знали, как отодвинуть всякое такое в сторону и идти вперед.

Разумеется, ему хотелось нестись молнией на север ради дерзкого спасения и кровавой мести, а мне — на юг, к милым дамам и беззаботной жизни.

Еще день пути, сырость, грязно-серое небо, пронизывающий ветер. Еще один лагерь у дороги, скудная еда и слишком щедрый дождь. Я проснулся на рассвете и с разочарованием обнаружил, что лежу все под той же изгородью, что с нее капает, а на мне все тот же мокрый плащ, в который я, дрожа, завернулся на ночь. Сны мне снились престранные. Сначала все тот же жуткий демон из оперы преследовал нас в непроглядной дождливой ночи. Потом, однако, вспыхнул свет, и чей-то голос обратился ко мне из глубины этого светового потока. Я почти мог разобрать слова… и наконец открыл глаза. Едва-едва светало, и первые лучи показались мне, еще толком не разлепившему веки, ангелом с распростертыми крыльями на фоне розового сияния, и единственное слово достигло моих ушей. «Баракель».

Еще три дня езды под непрекращающимся дождем — ну, такое вот в Роне лето, — и я уже был более чем готов скакать домой, на юг, к бесчисленным удовольствиям, и лишь страх удерживал меня от этого. Страх перед тем, что осталось позади и что случится, если я слишком удалюсь от Снорри. Раздерет ли меня трещина, сочащаяся светом и жаром, испепелит ли дотла? Страх, что он за мной погонится. Он поймет, куда я подевался, и хотя я знал, что хорошо езжу верхом и смогу выиграть эту гонку, куда меньше я был уверен, что стены города, городская стража и дворец удержат Снорри, когда погоня закончится.

Два раза на протяжении следующих трех дней я видел фигуру, смутную за пеленой дождя, может, и вовсе плод воображения, на далеких горах, на фоне яркого неба. Здравый смысл подсказывал, что это пастух, идущий за стадом, или охотник. Каждый нерв во мне говорил, что это нерожденный, сбежавший из-под чар Сестры и идущий по нашему следу. Оба раза я пускал мерина в галоп, покуда холодный ужас не оставлял меня хоть ненадолго, и Снорри, догоняя меня, трясся в седле.

Учитывая состояние наших финансов, мы скромно и скудно питались тем, что готовили крестьяне, которым я бы не доверил и лошадь свою покормить. Мы провели еще две бессонные ночи под покосившимися навесами из ветвей и листьев папоротника, которые Снорри сооружал где-нибудь под забором. Он утверждал, что для сна больше ничего и не нужно, и храпел ночь напролет. А дождь, видите ли, именовал нормальной сырой погодой.

Я едва сдерживался, чтобы не стукнуть его.

Я лучше спал в седле, чем под таким кровом, но едва удавалось заснуть, приходили и сновидения. Всегда та же тема — какая-то внутренняя тьма, тихое замкнутое пространство, вторжение света. Сначала сочащегося сквозь щель толщиной в человеческий волос, потом все более яркого, а стены моего убежища трескались и распадались, свет ослеплял… и кто-то звал меня по имени.

— Ял… Ял… Ял!

— Ч-что?

Я дернулся и проснулся — мокрый, замерзший, в седле.

— Ял. — Снорри кивком показал вперед. — Город.

Шестая ночь после Пентакоста застигла нас у ворот небольшого городка, обнесенного стеной, под названием Чами-Никс. Выглядел он обнадеживающе, но в итоге страшно разочаровал — просто очередной сырой ронийский городишка, такой же, как и все прочие. Более того, здесь, как часто случается, местные притворялись, будто не говорят на имперском. Разумеется, это ложь, но они прячутся то за одним, то за другим древним наречием, словно гордясь своей примитивностью. Фокус в том, чтобы повторять одно и то же все громче и громче, пока до них не дойдет. Возможно, это единственный случай, когда мне пригодилась военная подготовка. Орать я умею только так. Не громыхать, как Снорри, конечно, но вполне могу рявкнуть и осадить распоясавшихся слуг или забывших о субординации младших офицеров. И разумеется, это последний способ припугнуть тех, кто в принципе может и мечом пырнуть. Часть искусства выживания труса — это не доводить дело до ситуации, в которой трусость будет заметна. Если можно прорваться сквозь опасную ситуацию — отлично, и умение орать в том весьма помогает.

Снорри привел нас в жуткую дыру — низенькую таверну, почти землянку, воняющую мокрыми телами, залитую элем и насквозь прокопченную.

— Тут малость теплее и суше, чем снаружи, уверяю тебя.

Я пробился сквозь толпу у барной стойки. Местные мужики, чернявые, смуглые, с выбитыми зубами и ножевыми шрамами, толпились у столиков в клубах дыма от трубок.

— По крайней мере, эль тут дешевый.

Снорри шмякнул о барную стойку, всю в лужах от пива, наш, может статься, последний медяк.

— Qu’est-ce que vous voulez boire? — спросил трактирщик, вытирая чью-то слюну с кружки, которую собрался подать нам.

— Кеске-что? — Я перегнулся через барную стойку, природная осторожность исчезла после шести дней дождя и вызванного им беспросветного уныния. — Два эля. Лучшего, что у тебя есть!

Он почтил меня абсолютно ничего не выражающим взглядом. Я набрал воздуху в легкие, чтобы повторить погромче.

— Deux biéres s’il vous plaît et que vous vendez repas? — ответил Снорри, подталкивая монетку вперед.

— Какого рожна? — Я заморгал, перебивая ответ трактирщика. — Что… Ну…

— Ты же знаешь, имперское наречие мне не родное. — Снорри покачал головой, будто я сущий идиот, и взял первую полную кружку. — А раз пришлось выучить один чужой язык, то и к другим начинаешь питать интерес.

Я забрал у него кружку, с подозрением разглядывая пиво. Оно казалось странным. Плавающие хлопья пены образовывали островок, наводящий на мысли о каком-то далеком крае, где и не слыхали о Красной Марке и где принца с потрохами сожрут и не подавятся. При мысли об этом во рту стало противно еще до того, как я отпил.

— Мы, жители Севера, знаем толк в торговле, разве не слышал? — продолжал Снорри, хотя я вроде бы не давал понять, что эта тема меня интересует. — Через наши порты на торговых кораблях проходит куда больше грузов, чем на ладьях, возвращающихся из набегов. Многие норсийцы знают три, четыре, даже пять языков. Почему я сам…

Я отвернулся и потащил свое гадкое пиво за стол, предоставив Снорри договариваться о еде на любом ломаном наречии, какое для этого потребуется.

Найти место оказалось непросто. Первый же здоровяк-крестьянин, к которому я приблизился, отказался подвинуться, несмотря на мой явно высокий статус, и, вместо этого, лишь навис над здоровенной миской какого-то дерьмового супа, пахнущего хуже, чем упомянутое дерьмо, и проигнорировал меня. Он пробормотал что-то вроде «убифец», когда я отошел. Прочие мужланы так и сидели, и мне пришлось протиснуться на место рядом с почти сферической женщиной, пившей из глиняной кружки. Человек с супом по-прежнему недобро на меня глядел, играя с угрожающего вида ножом — прибором, который для поглощения супа обычно не требуется, — покуда не подошел Снорри со своим пивом и двумя тарелками дымящихся потрохов.

— А ну подвинься, — скомандовал он, и весь ряд подвинулся, причем соседка моя, перемещаясь влево, затряслась, как желе, и места стало достаточно еще для одного едока.

Я созерцал тарелку.

— Это приготовлено из того, что любой приличный мясник удаляет у… ну, предположим, что это все же была корова… прежде чем отправить ее на кухню.

Снорри уже ковырял еду.

— А то, чем ты побрезгуешь, станет едой тех, кто по-настоящему голоден. Давай ешь, Ял.

Опять Ял! Однажды надо будет разобраться с ним по этому поводу.

Снорри опустошил тарелку, покуда я решал, какая часть меня выглядела наименее угрожающе. Он вытащил из кармана кусок заплесневелого хлеба и принялся подбирать соус.

— Этот тип с ножом, похоже, не прочь воткнуть его в тебя, Ял.

— А чего ты хочешь от столь изысканного общества? — Я попытался мужественно рыкнуть. — Получил то, за что заплатил, а скоро не сможешь заплатить даже за это.

Снорри пожал плечами.

— Как хочешь. Желаешь роскоши — продай медальон.

Я удержался от смеха над невежеством варвара, тем более странным, что постоянный участник набегов, по идее, должен уметь прикидывать стоимость вещей, дабы знать, что именно надо брать.

— Что тебе до моего медальона?

— Ты смелый человек, Ял, — сказал вдруг Снорри. Он сунул в рот остатки хлеба и принялся жевать.

Я нахмурился, пытаясь понять, к чему это он, — может, угрожал? Еще я решительно не понимал, что такое болтается на конце моего ножа, но отправил это в рот, — может, не знать в данном случае было лучше.

Наконец Снорри таки проглотил все и объяснил:

— Ты дал Мэресу Аллусу сломать тебе палец, чтобы не выплачивать долг. И все же в любой момент мог откупиться этой безделушкой. Но ты этого не сделал. Ты предпочел ее сохранить, предпочел чтить память матери, пренебрегая собственной безопасностью. Это называется преданность семье. Честь.

— Бред какой-то! — Меня охватил гнев. Поганый день. Поганая неделя. Хуже просто не бывает. Я вытащил медальон из кармашка под предплечьем. Здравый смысл подсказывал, что лучше этого не делать. Нездоровый вторил ему слово в слово, но Снорри начисто отмел то и другое. Снорри и дождь. — Это просто кусочек серебра, а я никогда в жизни не был…

Снорри выхватил его у меня, медальон описал блестящую дугу и шлепнулся в миску с супом того мужика, щедро обдав его бурой жижей.

— Если он правда ничего не стоит и ты не храбр, тогда не пойдешь туда и не вернешь его.

К своему изумлению, я преодолел расстояние почти полностью, пока Снорри еще говорил. Дядька с супом вскочил, выкрикивая угрозы на своем корявом наречии, опять обзывая меня «убифцем». Его нож вблизи выглядел еще более неприятно, и в отчаянной попытке не дать ему воткнуть этот кошмар в меня я схватил его за запястье и со всей дури дал в нос кулаком. Увы, попал я в итоге в подбородок, но дядька рухнул и — приятное дополнение — приложился затылком о стену.

Мы стояли — я замер от ужаса, он сплевывал кровь и суп сквозь дырки от выбитых зубов. И тут я заметил, что мой столовый нож все еще зажат в кулаке, который я держу у него под подбородком. И он это тоже заметил. Я выжидающе смотрел на руку мужчины, держащую нож, и он наконец разжал ее и выронил клинок. Я выпустил его запястье и дернул свисающую из миски серебряную цепочку, в результате чего оттуда вылетел уделанный супом медальон.

— Если у тебя неприятности, парень, разбирайся с тем, кто это бросил.

Мой голос и рука дрожали, и я надеялся, что это можно принять за проявления мужественной ярости, хотя, по правде, это был чистый беспримесный ужас. Я кивнул на Снорри.

Пинком выбросив нож этого типа из-под стола, я убрал свой собственный из-под его подбородка, вернулся и сел рядом с норсийцем, убедившись, что за спиной у меня стена.

— Ублюдок, — сказал я.

Снорри чуть наклонил голову.

— Похоже, человек, который вернулся с моим мечом против нерожденного, и не собирался пугаться работяги со столовым ножом. В любом случае, если бы медальон ничего не стоил, ты бы задумался, прежде чем бежать отбирать его.

Я вытер медальон тем, что покидало город Вермильон в статусе носового платка и стало уже серой тряпкой.

— Это портрет моей матери, ты, невежественный… — Суп стерся, и стала видна платина, усеянная драгоценными камнями. — Ой!

Признаюсь, под слоем грязи, да еще и замутненными глазами, было трудно увидеть стоимость этой вещицы, но Снорри был недалек от истины. Я теперь вспомнил день, когда двоюродный дед Гариус вложил медальон в мою ладонь. Тогда он сверкал алмазами, улавливая свет и рассыпая его искрами. Платина горела тем серебристым огнем, который заставляет людей ценить ее выше золота. Теперь я помнил это — а ведь забыл на долгие годы. Я хороший лжец. Просто превосходный. А чтобы стать хорошим лжецом, надо жить своей ложью, верить в нее настолько, что, когда повторишь ее себе несколько раз, даже то, что прямо перед глазами, будет восприниматься в ее свете. Каждый раз, год за годом, я брал этот медальон, вертел его в руке и видел лишь дешевое серебро и стекляшки. Каждый раз, когда мой долг рос, я говорил себе, что медальон его не покроет. Я говорил себе, что продавать его без толку, и скармливал себе эту ложь, потому что обещал старому Гариусу тогда, когда он лежал на кровати в своей одинокой башне, весь скрюченный, обещал, что сберегу его. А еще потому, что там был портрет моей матери, и мне не хотелось, чтобы нашелся повод продать его. День за днем, неощутимо медленно ложь становилась правдой, а правда забывалась, и вот я сидел в гостях у Мэреса Аллуса — ложь стала настолько реальной, что, даже когда этот ублюдок приказал своему человеку сломать мне палец, шепот правды не достиг моих ушей и не позволил мне расстаться с этим самообманом ради спасения собственной шкуры.

— Невежественный кто? — беззлобно переспросил Снорри.

— А? — Я перестал начищать медальон. Один из алмазов расшатался, возможно, от удара об миску. Он выпал, и я поднял его. — Давай съедим что-нибудь настоящее.

Матушка не обиделась бы. И тут началось.

Блеск вещицы уже привлек внимание. Из-за барной стойки внимательно смотрел мужик с седыми, отливающими металлическим блеском волосами, кроме единственной пряди на макушке темнее воронова крыла, словно годы забыли о ней. Я быстро убрал медальон, и он улыбнулся, но продолжал смотреть, будто весьма живо интересовался мной. На миг я почувствовал, что знаю его, хотя, клянусь, видел его впервые. Это ощущение прошло, стоило мне выпустить медальон, и я занялся элем.

Снорри потратил остаток денег на большую миску варева, добавку эля и несколько квадратных метров на полу в общем спальном помещении таверны. Кажется, эта комната служила для того, чтобы предотвратить потерю клиентов-пьяниц, которые в противном случае убрели бы в поисках ночлега и очнулись рядом с другой таверной. К тому моменту, когда мы собрались ложиться, местные вовсю орали песни на староронийском.

— «Славная погодка, лучше не бывает…» — прогремел Снорри, вставая из-за стола.

— А неплохо ты поешь; что есть, то есть. — Это уже человек, заседавший рядом над кружкой с темной жидкостью. Я поднял глаза и увидел, что это тот самый тип с черной прядью в седеющих волосах. — Я Эдрис Дин, тоже путешествую. Вы же утром на север подадитесь?

Он вышел из-за барной стойки и наклонился, чтобы слышать сквозь ор.

— На юг, — сказал Снорри, у которого резко испортилось настроение.

— На юг? Правда, что ли?

Эдрис кивнул и пригубил питье. Он выглядел грозно, когда не улыбался. Улыбка же не только достигала глаз, но заставляла их добродушно светиться — что весьма трудно сымитировать. В любом случае что-то в тонких шрамах у него на руках, выделяющихся на фоне грязной кожи, заставляло меня нервничать. Это, и быстрые движения его крепко сколоченного тела, облаченного в поношенную кожаную куртку, и ножи на бедрах, причем отнюдь не столовые, а скорее способные распороть брюхо медведю, — заставляли меня нервничать. Еще у него был толстый рубец на щеке, старый, идущий вдоль кости, притягивающий взгляд и заставляющий безо всякой видимой причины ненавидеть его обладателя.

Эдрис причмокнул губами и крикнул тем двоим, с кем он сидел за барной стойкой:

— Он говорит, на юг!

Оба присоединились к нам.

— Мои спутники. Дараб Войр и Миган.

В жилах Дараба, похоже, текла толика африканской крови — смуглокожий здоровяк выше меня ростом на пару сантиметров, с черными-черными глазами и ритуальным узором из шрамов на шее, исчезающим под туникой. Однако больше других меня пугал Миган, самый мелкий из троицы, но с длинными узловатыми руками и бледными внимательными глазами, напомнившими мне о Джоне Резчике. Все трое изображали простое любопытство, но изучали меня так внимательно, что мне стало не по себе. Снорри они тоже отметили, и я пожалел, что он оставил свой топор на конюшне.

— Останься. Давай еще по пиву. А то вон, народ только разогрелся.

Эдрис махнул в сторону столов, где уже вовсю орали песни.

— Нет. — Снорри не улыбался. Он мог улыбнуться медведю — но сейчас был мрачен. — Мы будем спать, а вон те могут голосить сколько угодно.

И с этими словами он повернулся к троице широкой спиной и вышел. Я выдавил из себя виноватую улыбку и тоже попятился к выходу: инстинкт не позволял мне показывать им спину.

В темноте соседнего помещения найти Снорри оказалось нетрудно — он был самым крупным из всего, что там находилось.

— Что это вообще было? — зашипел я.

— Неприятности. Наемники. Полночи следили за нами.

— Из-за медальона?

— Надеюсь.

Он был прав: другие варианты, которые я мог представить, были похуже ограбления.

— Зачем им выдавать себя? Не понимаю.

— Потому что они не собираются действовать прямо сейчас. Может, они хотели нас спровоцировать, а если не получится — организовать нам пару бессонных ночей, чтобы вымотать наши нервы.

Я устроился рядом, отбросив вытянутую руку какого-то вонючего экземпляра и еще чьи-то ноги. Утром я продам алмаз и положу конец нашей нищете, заставляющей выбирать между вонью и блохами — и холодом и дождем. Я положил плащ под голову и устроился поудобнее.

— Ну, если они хотели припугнуть нас, у них получилось. — Я не отрывал глаз от арки, ведущей в бар, и от снующих туда-сюда теней. — Не спится мне, чтоб его! Я…

Меня прервал знакомый храп.

— Снорри? Снорри?

13

Прежде совесть меня ни разу не беспокоила, и оттого не знал я, чего от нее ожидать, и когда каждое утро на рассвете минуту-другую чей-то голос начал нашептывать мне, убеждая стать лучше, я решил, что потрясение, вызванное последними событиями, наконец-то пробудило во мне это чувство. У него было имя — Баракель. И он мне не нравился.

С момента моего резкого пробуждения в то утро и испуга при мысли о том, что я спал, а рядом, совсем рядом были Эдрис и его убийцы, и до того, как мы покинули город уже в лучах солнца, я оглядывался через плечо.

— Ты их всяко не пропустишь, — сказал Снорри.

— Да?

Я был бы не прочь пропустить и всю Рону. Хотя, возможно, теперь, когда кошелек мой был туго набит и снова звенел, этот народец мог сделать вид, что встречает заезжего принца с распростертыми объятиями.

— Их будет слишком много, спрятаться не смогут.

Голос Снорри дрожал из-за скачки — кобыла пустилась в галоп.

— Ты-то откуда знаешь?

Я испытывал раздражение. Не люблю, когда в открытую напоминают о неприятностях. Снорри предпочитал вытаскивать проблему на свет божий и разбираться с ней. Я же запихивал ее под ковер, пока неровности не делали перемещение невозможным, а тогда уже сам убирался куда подальше.

— Он был слишком уверен, этот Эдрис. Их наверняка не меньше дюжины.

— Вашу ж мать!

Дюжина! Я маленько пришпорил свою клячу. Мерина я назвал Роном в честь Рональдо Изумительного, чей проигранный спор со Снорри позволил финансировать начало нашего путешествия.

Мы довольно шустро выбрались из долины, распугивая овец, — те разбегались, словно пушистые волны. Следует заметить: как бы ни был уныл городишко Чами-Никс, в розовых лучах восходящего солнца его окрестности смотрелись очень здорово. По мере продвижения на север Рона течет уже среди холмов, которые сменяются горами, а те — высокими пиками. Из Чами-Никса видны белые вершины Аупов, горной цепи столь высокой и длинной, что она делит империю вернее ножа. Во многих отношениях империя всегда была разделена, но не мечом, а этими горами.

Час спустя, когда мы уже прилично поднялись и стало хорошо видно то, что лежит позади, я заметил погоню.

— Э, да там уже даже не дюжина!

Нам бы и дюжины хватило, и даже было бы многовато. Честно говоря, Эдриса, Дараба и Мигана уже хватило бы за глаза и за уши. Мой желудок скрутило в холодный узел. Я вспомнил перевал Арал. Трудно представить, чтобы разумный человек рассматривал перспективу быть вспоротым чьим-то острым ножом иначе, чем как пугающую. Я поймал себя на том, что разглядываю большие валуны на предмет возможности спрятаться за каким-то из них.

— Двадцать. И близко.

Снорри оглянулся и пришпорил Слейпнир. Он рассказывал мне, что носитель этого имени из языческих сказаний был восьминогим. Возможно, на таком оснащенном больше чем надо звере даже Снорри обогнал бы наших преследователей, впрочем, конь у него был вполне обычный, что сводило шансы к нулю.

— Может, если бы мы просто оставили медальон там…

Решимость моя исчезла секунды через три. Я мог покинуть Снорри и оторваться от погони, очень даже может быть, но Рон был не самым лучшим конем, а в горах легко сделать животину хромой, если погонять ее слишком настойчиво. А тогда уже придется разбираться с бандитами в одиночку — если, конечно, я переживу гибель Снорри, учитывая связывающую нас магию. Проще всего было оставить им медальон.

Снорри только рассмеялся, будто я пошутил.

— Одного надо оставить в живых. Интересно, кто натравил их на нас.

— А, да, конечно. — Псих мой спутник — конченый псих. — Попробую оставить мелкого на потом.

Снорри, похоже, был склонен к самообману относительно грядущих битв не меньше, чем я — относительно стоимости медальона. Возможно, это и есть смелость — такая разновидность самообмана. Если так, то все становится на свои места.

— Нам нужно удачное место, чтобы обороняться.

Снорри огляделся, будто место, где мы находились, было именно таким. Я же с уверенностью мог сказать, что удачных мест просто не бывает, причем вообще, но предпочел другую тактику.

— Надо бы забраться повыше. — Я показал на голые склоны над нами, где едва держалась чахлая травка и скалы поднимались к небу. — Придется оставить коней, причем не только нам, но и им, и то, что ты не умеешь ездить верхом, уже ни на что не повлияет.

Если он согласится, Эдрис и компания просто заблудятся среди хребтов и валунов, а мы прорвемся и где-нибудь раздобудем лошадей получше этих.

Снорри потер короткую бороду, поджал губы, оглянулся на все еще далекий отряд и кивнул.

— Лучше, если все будут пешком.

Я двинулся вперед, заставив Рона сойти с тропы и карабкаться к невозможно высоким вершинам. Там поднимались белые от снега пики, блестевшие на солнце. По склонам долины нас подгонял свежий ветер, помогая двигаться вверх, и на какое-то время я почувствовал, как надежда запускает в меня свои безжалостные когти.

Жесткая горная трава сменилась булыжниками и каменистыми осыпями, и копыта Слейпнир заскользили, лошадь рухнула, дрыгая ногами, так что на миг показалось, будто их и правда восемь. Снорри крякнул, свалившись наземь, и высвободился из стремян, а лошадь отчаянно пыталась подняться.

— Больно. — Он отряхнул бедро, которое придавила лошадь, и выковырял вдавленные в плоть камешки. — Теперь пойду пешком.

Я оставался в седле еще минут пять-десять, а Снорри топал рядом и не жаловался. Однако в конечном счете даже под моим чутким руководством Рону стало тяжело подниматься. Я не стал ждать неизбежного падения, после которого мы вполне могли оба скатиться туда, куда рухнул Снорри, и спешился.

— Иди, Рональдо.

Склон перед нами был, пожалуй, слишком крут даже для горной козы. Я звонко хлопнул по конскому боку и зашагал вперед, таща теперь уж на себе скромные пожитки. Меч, который мне подарил Снорри, был тяжелее всего прочего и путался в ногах. Я не выбрасывал его по большей части чтобы порадовать норсийца, хотя, по правде, хотелось уже выкинуть его и в случае нападения просто умолять о пощаде.

Ветер крепчал и стал заметно холоднее, он то подгонял нас вверх, то едва не сбивал с ног, отбрасывая назад. Я часто останавливался и смотрел, где там наши преследователи. Они скакали резвее и оставили коней позже. Дурной знак. Одержимые какие-то. Впереди Снорри забрался на вершину хребта, куда мы, собственно, и нацеливались. Он все еще хромал, но, кажется, не сильнее, чем вначале.

— Дерьмо!

Перевал Арал лежал меж двух огромных гор хребта Ожер на границе со Скорроном. Я всегда думал, что горы просто не бывают выше — нижние слои камня не выдержат такой тяжести. Оказалось, я ошибался. Аупы над Чами-Никсом выглядят обманчиво, пока не заберешься на них и не поймешь, насколько они велики — ужасно велики. На склонах самой высокой горы целый город будет выглядеть пятнышком. За хребтом, к которому мы жались, борясь с убийственным ветром, поднимался второй, а там — третий и четвертый, разделенные глубокими пропастями, и склоны их были в равной мере смертоносны — то из-за крутизны, то из-за каменистых осыпей. Все пути, открывшиеся перед нами, лежали через ущелья поменьше и были усыпаны валунами размером с дом, грозящими в любой момент сорваться с места.

Снорри двинулся вниз и заворчал лишь раз, когда нога соскользнула с камня. Я знал, что, если он будет тормозить наше передвижение, я просто брошу его. Конечно, мне этого не хотелось, и я долго упрекал бы себя за подобный шаг, но двадцать наемников — это слишком сильный довод «за». Вот так оно звучало очень даже разумно — двадцать наемников. Да мне, по правде, и одного бы хватило, но двадцать — звучит намного лучшим оправданием тому, чтобы оставить друга им на растерзание. Друга? Спускаясь, я думал: можно ли так сказать? Ну, тогда знакомого — это звучало лучше.

К тому времени как мы снова зашагали вверх, у меня болело практически все тело. Я достаточно вынослив в седле, а вот ходок из меня неважный. Особенно по горам.

— П-погоди чуток, — выдавил я, пытаясь глотнуть воздуха; ветер здесь был не такой жуткий, как в долине, но тоже ничего хорошего. Воздух был разрежен и, похоже, с неохотой наполнял мои легкие. Снорри этого будто не замечал и дышал едва ли тяжелее, чем в начале подъема.

— Давай, — сказал он с ухмылкой, хотя было заметно, что мой напарник несколько посерьезнел. — Обороняться лучше на высокой точке — хорошо для битвы и для души. Ничего, справимся. — Он бросил взгляд на хребет, с которого мы спустились. — Прошлой ночью я видел темные сны. В последнее время у меня все сны темные. Но ни следа тьмы нет в бойцах, которые сошлись на склоне горы под широким небом. Так, друг мой, создаются легенды. Вальхалла ждет нас! — Он хлопнул меня по плечу, развернулся и снова полез вверх. — Мои дети простят отца, если он погибнет, сражаясь за право быть с ними.

Потирая плечо и ободранный бок, я пошел за ним. Этот его бред про воинов под широким небом пугал, коль скоро затрагивал и меня, но покуда мы делали все возможное, чтобы не встретиться с наемниками, причем нигде и никогда, мы были в полном согласии друг с другом.

Местами нам приходилось почти ползти, наклоняясь чуть не до земли, тянуться к щелям и подтягиваться на руках. Дыхание мое стало прерывистым, холодный воздух колол легкие, словно ножами. Я смотрел, как Снорри уверенно и неутомимо прокладывает себе путь, разве что старается больше опираться на здоровую ногу. Он рассказал о своих снах, но в этом не было необходимости. Я же спал рядом и слышал, как он бормочет, будто ночь напролет спорит с кем-то, а когда он проснулся тем утром на полу таверны, его глаза, обычно голубые, как у всех жителей севера, бледно-голубые, как небо, были черными, словно угли. К тому времени как он встал и принялся завтракать, от этого странного изменения не осталось и следа, и я мог, конечно, убедить себя, что мне просто показалось в скудно освещенном помещении. Но я это не придумал.

Я заметил первого из наших преследователей на хребте позади нас, когда мы преодолели последнюю сотню метров до следующего хребта. Когда мы спускались в ущелье и не видели их, мне стало полегче. Неприятностей нам и так хватало, чтобы еще и пялиться на наемников без передышки. Я надеялся, что подниматься им будет так же тяжело, как и мне, и что по крайней мере некоторые из этих ублюдков сорвутся и разобьются.

По склонам побежали широкими полосами тени. Тело мое убеждало меня, что мы карабкаемся уже целый месяц, но ум с удивлением обнаружил, что день почти на исходе. По крайней мере, ночью у нас появится возможность остановиться и малость передохнуть. По таким склонам никто не сможет бродить в темноте.

Со стороны горы выглядят неплохо, но вот что я скажу: пусть они так и остаются симпатичным пейзажем. Если вам приходится вытягивать шею, чтобы что-то рассмотреть, вы уже подошли слишком близко. Когда мы добрались до вершины третьего хребта, я уже практически полз. Все предательские мысли о том, чтобы оставить Снорри с его раненой ногой, остались где-то далеко внизу. Я уже считал его своим лучшим другом и тем, кому, возможно, придется меня тащить. Иногда я полз не потому, что склон был слишком крут, а просто из-за переутомления, изодранные легкие не могли втянуть достаточно воздуха, чтобы заставить ноги двигаться. Мы пробирались по широким уступам, усеянным валунами, меньшие из которых были с человека, а большие — куда крупнее слона, и каждый раз искали, как бы так половчее сделать следующий шаг.

— Давай, это нетрудно.

Снорри глянул на меня сверху и протянул руку. Я остановился, пройдя где-то две трети, и застрял на побитом морозом, обрывистом уступе, усыпанном камнями. Теперь я шагнул вперед и потянулся к протянутой руке.

— Бл… — Я хотел было выругаться, но сапог соскользнул, и слово перешло в вой, потом в вопль и наконец в «Оооох!», а я сел на задницу.

— Попробуй еще разок, — сказал Снорри. Отзывчивый, чтоб его!

— Не могу.

Я сказал это сквозь стиснутые зубы. Лодыжку наполнила горячая растекающаяся боль. Я почувствовал, что связки растягиваются под каким-то неестественным углом. Возможно, я что-то сломал или порвал, пока орал, но в любом случае ступать на эту ногу совершенно не хотелось.

— Вставай! — заорал Снорри, будто я был простой солдат на параде. Из него вышел бы неплохой сержант, способный муштровать вояк, — я поднялся на ноги, прежде чем здравый смысл успел остановить меня. Я завалился вперед с криком, судорожно дыша, чтобы были силы орать — все громче и громче.

— Я не бросаю товарищей, — сказал он. — Давай. Я помогу.

Понятно, я не из тех, кто склонен получать удовольствие в обществе других мужчин, но в тот момент, когда Снорри обхватил меня своей ручищей, я обрадовался этому куда больше, чем объятиям Черри или Лизы. Он перекинул меня через плечо и зашагал дальше. От соприкосновения снова запульсировала та странная энергия, но да ладно — я был готов смириться с тем, что она менее опасна, чем Эдрис и его молодчики.

— Спасибо, — пробулькал я, почти теряя сознание от боли. — Я знал, что ты меня не бросишь. Я знал… — Снорри остановился и прислонил меня к валуну, придерживая одной ногой. — Чего?

— Ничего, — бросил Снорри, изучая расположение валунов и ширину уступа. — Здесь — самое то. Я никуда не пойду.

— Лучше бы уж пошел! — прошипел я. — Давай же, топай, олух ты здоровенный! — «Только возьми меня с собой» — вот это я предпочел не проговаривать вслух. Не потому, что он мог плохо обо мне подумать, просто догадывался, что он не передумает. Разумеется, если он таки решит уйти, то и меня за собой потащит. А пока что, видя мое показное геройство, он хотя бы радовался и был готов стараться защитить меня, временно недееспособного.

Снорри достал топор. Его бы больше устроил норсийский топор с лезвием-полумесяцем, способный отрубать руки-ноги, но был лишь широкий и тяжелый, предназначенный для пробивания брони. Если наемники упакованы хоть в какие-то доспехи и при этом еще и до нас доберутся — все, можно сдаваться, потому как в этом случае они просто сверхчеловеки какие-то.

Узкий уступ был почти полностью перекрыт огромным валуном, оставался какой-то метр, и нам надо было по нему пробраться и не рухнуть вниз. Снорри присел на корточки, чтобы его не было видно, когда преследователи наши выйдут на открытую дорогу.

— Ничего себе план! Ты, значит, выскочишь на первого — и останется всего девятнадцать?

— Да. — Он пожал плечами. — Я бежал лишь потому, что знал — ты останешься со мной, а иметь на своей совести твою смерть не хотелось бы, Ял. Ну вот мы и повязаны, как, надо полагать, и хотели боги.

Он улыбнулся, и мне захотелось дать ему в глаз.

— Нас тут не видно. Можно спрятаться. Они пройдут мимо, рассредоточатся, потеряют нас и сдадутся. Не смогут же они найти наши следы на скалах!

Я предпочел не упоминать, что ему придется меня тащить.

Снорри покачал головой.

— Они могут выждать. Если мы попытаемся уйти с уступов, они увидят нас на более открытой местности. Лучше уж так.

— Но…

Их же двадцать человек, придурок!

— Они вытянулись в цепь, Ял. Настоящий вожак собрал бы их покучнее, но они слишком уверены в себе и слишком жаждут крови. От передних четверых-пятерых до замыкающего не меньше четырехсот метров.

Он сплюнул, словно демонстрируя презрение к столь непродуманной тактике. Я бы тоже сплюнул, но во рту совсем пересохло.

— Давай тогда думать, что это…

Снорри зашипел, перебивая меня, и поднял руку. Ступенью ниже послышался стук камня о камень. Да уж. Я до сих пор не осознавал, насколько замедляю бегство норсийца: наши преследователи отстали всего на несколько минут. Я лег на холодную скалу. Здесь и упокоюсь? Вполне возможно, погибну в метре отсюда. Гора эта ничем не напоминала мир, который я знал, — лишь голый потрескавшийся камень, на котором не мог удержаться даже мох или лишайник, не говоря уже о траве и кустарнике, никакого намека на растительность. Возможно, к Богу здесь и ближе, но Он забыл это место.

На западе солнце опустилось к высоким пикам в снежных шапках, небо окрасилось багрянцем.

Снорри ухмыльнулся, глаза его снова были ясными и бледно-голубыми, ветер трепал угольно-черные волосы у него на шее. В смерти он видел освобождение. У него слишком многое отняли. Конечно, сдаваться он не будет, но его явно радует мысль о безнадежности противостояния. Я тоже ухмыльнулся — а что еще оставалось делать? Разве что уползти.

Ветер доносил слабые звуки со стороны карабкающейся по скалам погони. Камни выскальзывали из-под сапог, бряцало оружие, были слышны ругательства, обращенные друг к другу и к мирозданию. Я потрогал лодыжку и едва не прикусил язык. Я скорее ее потянул, чем сломал. Я сделал несколько шагов, почти не опираясь на нее, и снова встал спиной к скале, едва не вырубившись от боли. Возможно, я смог бы допрыгать и подальше, подгоняемый ужасом, но тогда меня быстро поймают, и Снорри рядом не будет. Когда он падет, на мне можно будет ставить крест.

Я подумал, что нужно найти подходящее место. Я запрыгал вокруг валуна, пытаясь вспомнить последние мгновения в обществе Лизы де Вир. Шаги зазвучали на узкой дорожке, ведущей к булыжнику. Падение было самым малым поводом для беспокойства, но они об этом еще не догадывались. Я скорчился и сжал зубы, глядя из-за валуна и ожидая их появления. Мог бы и обмочиться, но горный воздух способствует обезвоживанию.

Первым показался Дараб Войр, такой, каким я помнил его по таверне, — лысый, чернявый, весь в ритуальных шрамах, капли пота блестели на его темной коже. Снорри он так и не заметил. Топор норсийца описал дугу параллельно скале, когда Дараб приблизился. Я всегда думал, что голова — достаточно твердый предмет, но когда топор Снорри прошел сквозь наемника, это мнение пришлось пересмотреть. Лезвие вошло в череп Дараба с затылка, ближе к макушке, и вышло под подбородком. Лицо этого типа буквально вздулось; казалось, что голова его расходится вширь, и он повалился вперед без крика или малейших признаков протеста, и скалы увлажнились его кровью.

И тут Снорри заревел, да так, что слон Тэпрута замер бы в изумлении, но ужас был не в этом. Ужас был в том, что рев был исполнен чистой беспримесной радости. Он больше не ждал чьего бы то ни было появления, просто обогнул скалу, всадил топор в голову следующего наемника и размазал того по скале. Потом он побежал — да-да, побежал, раздавая быстрые короткие удары, словно его топор был рапирой, легкой, как ивовый прутик. Два, три, четыре человека разлетелись — кто-то упал в пропасть, кто-то налетел на скалу, и в каждом была дыра величиной с кулак.

Где-то, где я его уже не видел, Снорри остановился и принялся декламировать, причем не боевую песнь норсийцев, а древние стихи из «Римских сказаний»:

Сказал капитан Гораций,

Страж городских ворот:

За каждым живущим на этой земле

Когда-нибудь смерть придет.

Еще один всхрап, удар металла о камень, стук падающих тел.

Судьбу упрекнуть мне не в чем,

И я умереть готов

За прах благородных предков

И храмы наших богов.

Чертов варвар! Он наслаждался этим безумием! Вообразил себя Горацием на узком мосту перед воротами Рима, удерживающим целую армию этрусков! Я пополз прочь. Нас убивает стыд. Это якорь, самая тяжелая ноша, которую можно унести с поля битвы. К счастью, от преизбытка стыдливости я никогда не страдал. Однако же, когда Снорри продолжил декламировать свою эпопею, мне стало интересно, сможет ли он вот так держаться до бесконечности. Если у них с собой нет луков… Разумеется, если этот Эдрис хоть чего-то стоит как вожак, он должен был обеспечить прикрытие с флангов. Ни один человек не устоит против множества противников, наступающих с двух сторон. Я мог бы прикрыть…

— Привет. Что это у нас тут?

Я поднял голову и встретился взглядом с бледными выпученными глазами Мигана — второго спутника Эдриса, которого видел прошлой ночью. Закатное солнце заливало его кровавыми отсветами. В таверне он показался мне человеком, с которым я бы ни за что не хотел повстречаться в темном переулке. Подобно Джону Резчику, он выглядел тем, кто держится обособленно и глядит на других словно из-за решетки исповедальни. Из таких получаются хорошие палачи.

За плечом Мигана стоял седеющий вояка грозного вида, державший наготове длинный меч. Возможно, по уступам карабкались еще люди, посланные, чтобы окружить нас. Миган и я моргали, глядя друг на друга, при этом я стоял на четвереньках, а он наклонился вперед, словно собираясь меня о чем-то спросить.

Что бы вы ни делали в опасной ситуации, делайте это быстро. Очень быстро. Я всегда следовал этому принципу, потому что, если вы трус, совсем не значит, что в этом нельзя стремиться к совершенству. Мой отец побуждал меня преуспеть во всем. Успех по части трусости — это умение вовремя смыться. А если надо удирать быстро, стоит бежать прямо в том направлении, в котором вы сейчас смотрите.

«Уууф!» — только и смог сказать Миган, когда я налетел на него, и то он сказал это, потому что надо было быстро прочистить легкие. Я бросился вперед, оттолкнувшись здоровой ногой, и двинул мелкого ублюдка плечом. В таких случаях весьма выгодно быть большим ублюдком. Человек у него за спиной пошатнулся и рухнул.

Единственное, что хорошо в падении с горы — по крайней мере, когда падаешь не ты сам, — это практически гарантированный удар головой об камень. Миган не проявлял желания встать. Другой мужик шмякнулся на задницу и живенько вскочил, ругаясь. Мы оба смотрели на блестящее лезвие моего меча, оказавшегося как раз между нами, — за рукоять держался я, а острие застряло у него между ребрами. Сам не помню, когда это я успел его всадить, не говоря уже о том, чтобы нацелиться.

— Прости.

Не спрашивайте, с чего я вдруг извинился. В пылу сражения я проигнорировал жалобы больной лодыжки и поспешил мимо, высвободив клинок с тошнотворным хлюпающим звуком и скрежетом стали о кость. Впереди через валуны карабкались другие наемники, и я быстро развернулся на здоровой ноге, а потом торопливо захромал обратно в засаду, где последний раз видел Снорри.

Я столкнулся с ним — он шел навстречу. Точнее, я рухнул наземь, когда норсиец выскочил из-за угла, весь в крови, подняв топор так, что лезвие находилось рядом с ухом, а рукоять — на груди. Его молчаливая целеустремленность ужасала — а потом он внезапно проревел свой боевой клич, и я подумал, что лучше бы он молчал. Мгновение спустя до меня дошло, что он кричит: «Сзади!»

Четверо наемников были позади меня, на таком расстоянии, что, наверно, можно было достать клинком. Снорри кинулся на них, не заботясь ни о чьей безопасности, включая нашу собственную. Он описал топором дугу, и лезвие погрузилось в грудь нападающего в районе солнечного сплетения, сокрушая позвоночник. Другого, здоровенного дядьку, он толкнул плечом, сбил с ног и приложил об острый выступ скалы. Третий бросился на Снорри, но каким-то образом гигант извернулся и вышел из боя — меч наемника попал ему между локтем и грудной клеткой. Снорри, все еще поворачиваясь, зажал оружие под мышкой и вырвал из рук атакующего. Последний из четверых припер его к стенке. Топор застрял в одном противнике, с другим он намертво сцепился и стоял, открытый удару копья.

— Снорри!

Сам не знаю, зачем я прокричал это бесполезное предупреждение. Снорри и сам все видел. Копейщик задержался на долю секунды. Не думаю, что его отвлек мой крик. Скорее всего, он просто оробел перед окровавленным гигантом, чью алую маску разрывала широкая яростная усмешка. Доли секунды, по идее, не могло хватить, но Снорри взревел и каким-то немыслимым образом обрушил топор на грудь жертвы, разрывая внутренности до самой шеи. Выходя, топор расколол лицо копейщика. Клянусь, когда оружие рассекало воздух, за ним тянулось что-то темное. Тающее в воздухе, словно дым. Последний наемник, теперь безоружный, развернулся и бросился бежать. Снорри повернулся ко мне — глаза черные-черные, невидящие, дыхание сорванное.

Я перекатился и встал на одну ногу, в руке болтался меч. Какое-то мгновение мы смотрели друг на друга. За левым плечом Снорри краешек закатного солнца опускался за горы.

— У тебя кусок… — Я заскреб подбородок, не находя слов. — В общем, что-то в бороде застряло. Чье-то легкое, наверно.

Он медленно протянул руку, и глаза его прояснились.

— Может быть.

Он отшвырнул кусок плоти. Ухмыльнулся. Снова прежний Снорри.

— Сейчас другие заявятся, да?

— Другие есть, — сказал он. — А вот заявятся они или нет, это еще предстоит решить.

Он вытер лицо, размазывая кровь. Там, где показалась кожа, можно было увидеть, что Снорри стал слишком бледным даже по норсийским меркам. Темная кровь, текущая из-под ребер, явно была его собственной.

— Эдрис? — спросил я.

Снорри помотал головой.

— Я бы запомнил, как уложил его. Он, скорее, будет идти сзади, чтобы убедиться, что никто из его молодчиков не счел склоны слишком крутыми.

Он облокотился спиной о скалу, топор висел в опущенной руке, кожа была очень бледной под кровавыми потеками, вены — необыкновенно темными.

— Нам стоит подкинуть им повод для размышлений, — сказал я. Я знал силу страха получше многих, а Снорри устроил здесь ужасную свалку. Я ухватился за наемника, которого Снорри раскроил топором, чтобы спастись от удара копья. Я подтянул его к тому месту, где наш уступ переходил в другой, пониже. Протащил его сантиметров пятнадцать и осознал, что хотя слепой ужас — отличное обезболивающее мгновенного действия, но при исчезновении непосредственной опасности действие его прекращается. Я рухнул, хватаясь за лодыжку и изобретая новые ругательства, которые могли более эффективно передать мои эмоции.

— Яйцажвашужматьперемать!

— Хочешь сбросить трупы?

— Чтобы заставить их подумать дважды.

Меня бы нечто подобное навело лишь на одну мысль: «Вернусь-ка я попозже».

Снорри кивнул и, взяв два трупа за ноги, сбросил их вниз. Они приземлились с влажным хрустом, и меня едва не стошнило. По тропе внизу, скорее всего, должны были пройти остальные наемники — там же, где прошли и мы. Миган и его напарники сподвиглись на иной, более трудный и опасный маршрут, услышав звуки битвы, — они вполне разумно решили, что зайти к Снорри сбоку будет лучше, чем оказаться с ним один на один в узком проходе, где он обосновался.

Все еще сидя, я схватил другого наемника за запястье, уперся в скалу здоровой ногой и принялся сантиметр за сантиметром тащить его к краю. Я проволок его где-то с метр, пока Снорри сбросил всех остальных, кроме одного.

— Этот все еще жив. — Снорри склонился над Миганом и пнул его в ребра. — Правда, уже замерз порядком. — Он одобрительно ухмыльнулся, глядя на меня. — Ты сохранил мелкого для допроса, как и обещал.

— Все по плану, — буркнул я и сдвинул труп еще на десяток сантиметров. Это был копейщик. К счастью, лежал он лицом вниз. За ним тянулся красный след. Я схватил его за руку пониже запястья, не желая касаться теплых мертвых пальцев.

— Я сам разберусь с остальными.

И Снорри пошел сбрасывать тех, с кем расправился еще в начале схватки и кто упал недостаточно далеко.

— Нет, я в порядке, не утруждайся! — Я не получил ответа — Снорри уже отошел далеко, а прочие слушатели были мертвы или без сознания, и мой сарказм пропал зря. — И — раз!

Труп проехался еще несколько сантиметров. Мертвые руки касались моей кожи, словно лапы паука, дотрагиваясь до вен и сухожилий на моем запястье. Я чуть не выпустил тело из рук, но едва ослабил хватку, как его пальцы сжались, мертвец поднял голову, его разбитое всмятку лицо разверзлось алым оскалом, под лохмотьями плоти был виден белый череп. Страх придает сил, но и смерть, надо полагать, тоже. Я протащил копейщика еще добрый метр, но он не выпустил меня, лишь оказался достаточно близко, чтобы потянуться к моему горлу. Я слабо вскрикнул, но крик оборвала железная хватка мертвых пальцев, еще теплых.

Если вас еще ни разу не душили, вы не поймете, как это на самом деле ужасно. Чтобы полностью перекрыть доступ воздуха, не нужно много сил — а мертвец был на удивление силен. Если вам не дают дышать, вдруг понимаешь, что, кроме этого, вас ничего не интересует. Я вцепился в руку у себя под подбородком, царапая пальцы трупа, но если это лицо поцеловалось с топором Снорри и все еще улыбается — что ему до моих ногтей? Я уперся ногой в плечо мертвяка и толкнул со всей силы. Мне показалось, что у меня сейчас вырвут горло, но хватка не ослабла. Перед глазами заплясали черные точки, сливаясь по краям в сплошную черную стену, которую разрывали слепящие вспышки, сердце билось о ребра, словно в клетке, ноздри заполнил запах горелой плоти, хоть я и не мог втянуть ими воздух.

И тут рука исчезла, так же внезапно, как схватила меня. Снорри навис надо мной, схватил под мышки и хорошенько встряхнул. Если бы горло мое не было покрыто каплями пота, вызванного ужасом, думаю, я бы не высвободился из хватки мертвеца и все еще потел и задыхался.

Снорри подобрал топор, а я судорожно глотал воздух сжавшимся горлом. Мертвый стоял, все еще ухмыляясь искромсанными остатками лица, и поднимал руки, запястья и предплечья которых были странным образом обожжены и все еще дымились. Снорри подался вперед, но двое схватили его сзади. Он пошатнулся, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Две его жертвы вцепились в него, из смертельных ран, нанесенных его топором, все еще сочилась кровь.

Ослабевший, тяжело дыша, я попятился от копейщика, все еще сидя на заднице, а он неторопливо наступал на меня. Снорри, похоже, тоже был в беде — одна тварь вцепилась в его спину, другая обхватила за талию обеими руками и пыталась прогрызть ему живот.

— Помогите, — едва слышно то ли пискнул, то ли прошептал я. Не думаю, что Снорри это заметил. Он просто ударился об скалу спиной, зажав висящий на ней труп между камнем и своими мощными плечами. Он, видимо, не услышал моей мольбы о помощи, но я-то явственно слышал, как треснули ребра и позвонки.

— Мффгл.

Мертвый копейщик попытался заговорить, а потом напал на меня. У него вся плоть была искромсана, а челюсть раскроена, что не способствовало хорошей дикции.

— Помогите!

Я попробовал прибавить громкость и, полагая, что меня сейчас опять начнут душить, схватил существо за запястья. Оно оказалось невероятно сильным, а горелая плоть рвалась и расползалась под моими руками.

Прямо за головой нападающего я увидел, как Снорри рубит раздавленный труп — он не столько отрубил голову, сколько разнес шею двумя быстрыми ударами. Со вторым ударом мой противник претерпел пугающие изменения — силы его умножились, он свел на нет все мои попытки сопротивляться и сомкнул руки на моей покрытой синяками шее.

Рассеченное лицо оказалось совсем рядом с моим, сочащееся кровью, с языком, дрожащим над разбитыми зубами, и глазами, разумными до отвращения. В нескольких метрах от нас Снорри обеими руками схватил последнего противника за голову и с громким ругательством оттянул ее от своего бока. Это потребовало всех его сил — тот мертвяк тоже стал сильнее, и в окровавленном рту остались лохмотья плоти. Снорри пнул его коленом в лицо и отбросил, потом поднял огромный камень, вознамерившись обрушить на голову мертвяка.

И опять, словно трупы соединяла какая-то таинственная сила, которая теперь хлынула в последний оставшийся сосуд, силы моего врага удвоились. Он встал и легко поднял меня. Вообще-то он должен был сломать мне шею, но, хоть мощь его возросла, хватка ослабла.

Я посмотрел вниз: там, где мои пальцы смыкались на его запястьях, струился ослепительный свет. Белый жар солнца пустыни тек по моим рукам, кости проступали тенями под розовой дымкой сосудов и живой плоти. Мертвяк поджаривался там, где я касался его. Жир пузырился, плоть обугливалась, обнажая сухожилия, которые тут же съеживались и рассыпались.

Я был в таком шоке, что едва не выпустил тварь.

Снорри подбежал, держа наготове топор. Он крутанул его, собираясь обрушить на голову чудища, но то каким-то образом успело убрать одну руку с моего горла и перехватить оружие. Рукоять столкнулась с его ладонью с глухим деревянным стуком. Снорри попробовал вырвать топор, но только протащил мертвеца несколько метров — и меня тоже, все еще сжатого мертвыми пальцами, — да только ничего не смог сделать.

Норсиец остановился, сдвинул руку к концу топорища и использовал оружие как рычаг. Громко хрустнули кости, подались сухожилия, плоть надорвалась. Оставив свой топор в сломанной руке, Снорри бросил врага наземь и продолжил крушить ухмыляющуюся рожу большим обломком скалы.

Я освободился и попытался дышать. Рука, что душила меня, теперь держалась на двух обугленных костях, торчащих из предплечья мертвеца. Даже теперь я не мог перевести дыхание. Я провалился в бессознательное состояние, весьма абстрактно размышляя о том, что, оказывается, в человеческом предплечье две кости, а я-то и не знал.

14

— Просыпайся.

Не хочу.

— Проснись же!

На этот раз требование сопровождалось шлепком — но, возможно, так было и в первый раз.

Не дай боже, я все еще на этой гребаной горе!

В горло словно напихали ежевичных веток, грудь болела.

— Живо!

Я открыл один глаз. Солнце уже зашло, но на небе виднелись отсветы дня. С гор потянуло холодом. Черт! Я все еще в горах.

— Вашу ж мать!

Слова выскочили из меня тонкими щепками. Снорри опустил мою голову на мешок и отодвинулся.

— Что ты делаешь?

Нет ответа. Я сдался и позволил воздуху ворваться в мои легкие. Перед лицом возникла обугленная рука, и я заорал, отпрянул — и сообразил, что она, вообще-то, моя. Я сел и принялся снимать с ладони клочья почерневшей кожи, все еще сам себе не веря. Естественно, кожа была не моей, а того мертвяка, что пытался меня прикончить. Клочья кожи, то влажные, то сухие до хруста, падали среди камней, слишком тяжелые, чтобы их унес ветер. Воспоминания о нападении были столь же обрывочны и неприятны. Пытался заставить себя не думать об этом — не помогло. Я все еще видел, как из-под моей руки сочится свет, слепящий, не дающий тепла. Вот как оно горело и не давало жара, а?

— Что ты делаешь?

Может, Снорри удастся меня отвлечь. На этот раз я говорил громче, и он поднял глаза.

— Рану прочищаю. Эта хрень укусила меня.

Я видел следы зубов у него над бедром.

— Рана от меча посерьезнее будет.

Алая борозда пересекала пресс.

— Укусы — это грязные раны. Лучше быть проткнутым мечом, чем укушенным собакой.

Снорри снова сжал поврежденную плоть, и по ремню потекла кровь. Он поморщился, потянулся за флягой и полил рану.

— Да что такое вообще случилось?

Я не жаждал узнать, но язык мой придерживался другого мнения.

— Некромантия. — Снорри достал из заплечного мешка иголку с ниткой, которыми, должно быть, обзавелся в цирке. И то и другое было покрыто оранжевой пастой — должно быть, это языческий способ очистить рану от дурных соков. — Никаких нерожденных, но сильная некромантия, возвращающая еще совсем свежих мертвецов. — Еще стежок. У меня сердце в пятки ушло. — А некроманта здесь даже не было! — Он покачал головой, потом кивнул куда-то за спиной у меня. — Полагаю, наш друг знает больше.

— А, чтоб его!

Я повернул голову, и тут же вынужден был вспомнить, какая жуть творится у меня в горле, — словно стекла толченого наглотался. Я медленно развернул все тело, стараясь смотреть строго вперед, — и наконец увидел Мигана, чьи белесые глаза пялились на меня поверх кляпа из драной тряпки. Снорри связал его по рукам и ногам и посадил спиной к валуну. Слюна текла по щетине на подбородке, руки дрожали — то ли от страха, то ли от холода, то ли по обеим причинам сразу.

— И как ты собираешься его разговорить? — спросил я.

— Наверно, побью.

Снорри оторвался от шитья. Игла казалась абсурдно маленькой в его лапище — и в то же время больше и острее чего-либо, что я был готов протолкнуть сквозь собственную плоть.

Я потянул носом. Здесь воняло смертью, и даже ветер не мог очистить воздух в этом проклятом месте.

— Эдрис!

От воспоминания меня словно холодной водой окатило. Я потянулся за мечом — и не нашел его.

— Ушел. — В голосе Снорри чувствовалось легкое разочарование. — Тела, которые мы сбросили вниз, снова поднялись и распугали его ребят. Я сам видел.

— Черт! Мало нам этих мертвяков!

Лучше уж Эдрис, чем ухмыляющиеся трупы, отказывающиеся лежать смирно и испытывающие нездоровую склонность к удушению меня.

Снорри кивнул, наклонил голову, чтобы перекусить нитку, и сплюнул.

— Они не умеют лазать по горам. И при жизни-то не особо в этом блистали. А?

Он помотал головой.

Я не испытывал большого желания смотреть вниз и любоваться на их лица, уставившиеся на меня, на ободранные пальцы, цепляющиеся за скалы, соскальзывающие и снова цепляющиеся. Я помнил, как эти глаза глядели на меня, а руки душили. Едва не стошнило при одной мысли об этом. Из глаз мертвяков на меня смотрело что-то другое, куда хуже того, что смотрело из них все предыдущие годы.

Миган изрядно напугал меня еще в таверне, когда разглядывал меня, словно насекомое, у которого он с удовольствием пообрывал бы лапки, но, на горе, как раз он-то и оказался наименее страшным.

— Ну побьешь — и он опять вырубится. Ты, надо полагать, можешь из быка дух вышибить.

— Не надо бы его убивать, — сказал Снорри. — Кто знает, что из этого выйдет?

— Я знаю. — Я уперся лбом в ладонь, напоминая себе, насколько Снорри крупнее и сильнее меня. — И вот он теперь — тоже. Что отнюдь не радует.

— Ох! — Снорри сделал еще один стежок, сшивая рану на животе. — Прости.

— Так вот, предлагаю снять с него сапоги и разжечь костерок у него под ногами. Он понимает, что сможет убраться отсюда, только если не утратит способность ходить, — ну, и это быстро развяжет ему язык.

— Оглядись. — Снорри указал ножом, который использовал, чтобы обрезать повязку. — Нет деревьев. Вообще. Какой тут костер? — Он нахмурился. — Последний труп, который я сбросил… у него обгорели руки. Как ты это сделал?

Он прищурился, разглядывая мои руки, все еще черные.

— Это был не я. — Звучало почти правдоподобно. Это в самом деле не мог быть я. — Не знаю.

Снорри пожал плечами.

— Успокойся. Я тебе не инквизитор из Рима. Просто подумал, что это могло бы помочь разговорить пучеглазика.

Он показал ножом на Мигана.

Я задумчиво рассматривал свои руки. Часто говорят, что из трусов получаются лучшие мастера пыточных дел. У трусов развито воображение, которое терзает их худшими из кошмаров, всеми ужасами, что могут с ними приключиться. Это может пригодиться, когда возникнет необходимость помучить кого-то другого. А главное — они понимают страхи своей жертвы лучше, чем она сама.

Может, все это и правда, но я всегда слишком боялся, что каким-то образом любая жертва может ускользнуть и подвергнуть тем же мучениям меня самого. Видимо, трусы, из которых получаются палачи, не так трусливы, как я. Однако Мигана в любом случае необходимо было расшевелить, а мне нужно было знать, что случилось с трупом. Снорри упомянул инквизиторов из Рима, несомненно лучших специалистов по части пыток во всей Разрушенной Империи. Если я хотел избежать разговоров о своем колдовстве, лучше всего было попытаться самому понять его и как можно быстрее от него избавиться или хотя бы научиться надежно это скрывать.

У Мигана был жутковатого вида порез на руке, чуть ниже плеча. Острый камень порвал его стеганую куртку и впился в тело. Я протянул руку. Начнем, значит, как водится, со слабого места.

— Млтррк! Млтрррчттебя!

Он жевал кляп, пытаясь его выплюнуть.

Признаюсь, после казавшегося бесконечным непрерывного бега, сна в канавах и непрекращающегося страха было приятно оказаться хозяином положения. Вот, наконец, был враг, с которым я мог справиться.

— О, так ты готов заговорить! — Я сказал это устрашающим тоном, каким привык пугать младших кузенов, когда они были достаточно малы, чтобы их можно было безнаказанно гонять. — Ты заговоришь.

И я приложил ладонь к его ране, желая, чтобы он сгорел!

Результат… не впечатлил. Сначала я почувствовал лишь противно хлюпающую рану, когда Миган начал корчиться от моего прикосновения. Пришлось хорошо поднажать, чтобы он не вывернулся. По крайней мере, ему явно было больно, но, скорее, от опасения, и его вскоре отпустило. Я попробовал еще раз. Кто знает, как это — творить магию? Когда мы играли во дворце, волшебник — всегда Мартус, на правах старшего брата, — произносил заклинания с напряженным лицом, словно страдал запором и выталкивал упирающееся колдовство в мир через маленькую… ну, вы поняли. Лучшего руководства у меня все равно не было, и я попробовал повторить то, что видел в детстве. Я скорчился на скале, приложив одну руку к, хотелось надеяться, напуганной жертве, придал лицу выражение тяжелого запора, вызванного неимоверной мощью, которую я вот-вот выпущу.

Когда все и в самом деле случилось, я сам удивился больше всех. Руку кололо. Уверен, это ощущение вызывает любая магия, даже та, что творится с помощью обычных иголок и булавок, а потом в каждом пальце зародилось странное хрупкое ощущение, которое распространилось на всю руку. Сначала я решил, что просто кожа побледнела, а позже сообразил, что это слабое свечение. Свет сочился из пальцев, словно я сжимал в кулаке что-то, что было ярче солнца, и ладони стало тепло. Миган перестал дергаться и в ужасе смотрел на меня, напрягшись всем телом. Я толкнул сильнее, желая, чтобы мелкому ублюдку стало больно. По тыльной стороне моей ладони поползли яркие линии трещин.

Казалось, я источаю свет и тепло, они текут из глубин моего существа и собираются в единой точке. Холодало, скалы как будто стали еще жестче, боль в горле и лодыжке была острой и не желала стихать. Расползающиеся трещины пугали меня — они слишком напоминали ту, что гналась за мной, когда я нарушил заклинание Молчаливой Сестры.

— Нет!

Я отдернул руку, и груз усталости едва не размазал меня по скале.

Надо мной нависла тень.

— Ну как, сломал его?

Снорри присел рядом на корточки и подмигнул.

Я поднял голову. Она казалась в несколько раз тяжелее, чем надо бы. Сквозь прореху в куртке Мигана была видна бледная неповрежденная кожа под чернеющими потеками крови, еле заметный шрам отмечал то место, где прежде зияла рана.

— Вот это да!

Снорри потянул за кляп.

— Будешь говорить?

— Да как бы с самого начала был готов, — сказал Миган, пытаясь сесть. — И этому вот пытался сказать. Нечего, мол, нахрапом брать. Я вам все расскажу.

— О! — сказал я с чувством легкого разочарования, хотя знал, что на его месте поступил бы точно так же. — А мы, значит, потом отпустим тебя, что ли?

Миган сглотнул.

— Это было бы честно с вашей стороны.

Он нервничал так, что даже вспотел.

— А двадцать на двоих — это честно? — пророкотал Снорри. Он притащил топор и сейчас водил большим пальцем по лезвию.

— А, ну да. — Миган снова сглотнул. — Ничего личного. За столько она заплатила. Для Эдриса это просто сделка. Он раскинул монетки и набрал нас, местных, из тех, что уже хлебнули лиха и поработали ножами за деньги, вот как-то так.

— Она?

Я знал немало женщин, которых только порадовало бы, если бы мне задали трепку, но двадцать человек — это уже перебор, да и дамы те сочли бы убийство излишне суровой мерой.

Миган кивнул, радуясь, что мы довольны, на подбородке подсыхала слюна, на верхней губе — сопли.

— Эдрис сказал — она красивая. Ну, ясное дело, он не так культурно выразился.

— А ты ее видел? — Снорри склонился поближе.

Миган помотал головой.

— Эдрис сам договаривался. Он не местный. Знает… разных нехороших людей. Бывает здесь пару раз в год.

— Она некромант. Имя знаешь? — спросил Снорри.

— Челла. — Миган облизал губы. — Хорошо так запугала Эдриса, о да! Раньше-то я никогда не видел, чтобы он боялся. В общем, после этого я не жаждал на нее поглазеть, как бы там он ни расписывал ее фигурку.

— И ты знаешь, где теперь искать эту Челлу?

Ручищи Снорри сомкнулись на рукояти топора, словно он представил, что это горло женщины-некроманта.

Миган опять помотал головой, быстро, как отряхивающийся пес.

— Тоже нездешняя. Эдрис сказал — северянка. Взял у нее бутылку пойла, чтобы обмыть дельце, какую-то геллетскую дрянь; Дараб сказал, что так оно и есть. Странная такая, жгучая. — Он облизал губы. — Очень странная, но хотелось еще. Баба, надо полагать, тоже из Геллета — может, уже и вернулась туда. А может, вот прям сейчас на нас смотрит. Что-то же подняло парней, когда вы их порубили.

— И что нам делать? — Меня отнюдь не радовала мысль о том, что какая-то некромантка смотрит из-за хребта, готовая натравить на нас мертвяков. При дворе бабушки сама мысль о чем-то подобном казалась бредовой. Я был уверен, что это по большей части враки, а если что и правда, то оно не так уж, надо полагать, и страшно. Заплесневелые трупы, вслепую гоняющиеся за перепуганными крестьянами, казались отнюдь не тем, что может устрашить истинного воина. Но вдали от цивилизации, да и то ронийской, в неравном противостоянии на пересеченной местности мой взгляд на это претерпел коренные изменения. — Я хочу сказать, нам необходимо что-то сделать.

— Вот с ним? — Снорри пнул связанные ноги Мигана.

— С ней.

— Мне надо на север. Что бы ни встало у меня на пути, я это продырявлю. Если нет — шло бы оно куда подальше.

— Мы спешим на север, и меня это вполне устраивает.

Если план подразумевает необходимость сбежать, я только за.

— А он? — Казалось, что ни сделай с Миганом, ни к чему хорошему это не приведет. Я не хотел отпускать его, не хотел тащить с собой, но, несмотря на мою готовность лгать и предавать своего ближнего на каждом шагу, я не убийца.

— Пусть идет к своим дружкам.

Снорри ухватился за веревку и резко поставил Мигана на ноги.

— Эй, так нечестно, он хотел убить…

Снорри сделал три шага, подтаскивая Мигана к скалистому уступу. И столкнул его вниз.

— К этим дружкам.

Отчаянный вопль Мигана оборвался влажным шлепком и топотом: кто-то — нет, не так, — что-то подбежало к месту падения. Снорри встретился со мной взглядом.

— Я пытаюсь быть честным человеком, поступать по совести, но попробуй прийти ко мне с оружием в руках и посягнуть на мою жизнь — и больше вообще ходить не сможешь.

15

Не советую ночевать в горах. Тьма непроглядная, по скалам карабкаются мертвяки, а ты дрожишь под жиденьким одеялком. Сомнительное удовольствие.

В конце концов утро таки настало — вот что по-настоящему важно.

— Значит, ты его исцелил.

Снорри шагал по склону горы, пытаясь найти место для спуска, до которого не смогут добраться мертвяки.

— Нет, ты что! — С самого нежного возраста я решил, что отрицание — лучшая тактика. — А, чтоб его! — Я оступился и оперся ногой сильнее, чем рассчитывал. Раскаленные добела иглы боли прошили лодыжку и напомнили, что спускаться будет весьма неприятно.

— У него на предплечье была рана поглубже, чем у меня на животе.

— Нет, только куртку порвал. Хорошо так порвал, ну и руку слегка оцарапал. Крови было много, — наверное, это и обмануло тебя. А я эту кровь стер, вот и все. — Я понял, к чему идет дело. Снорри хотел, чтобы его тоже подлечили. Ну уж нет. Порез на руке Мигана отнял у меня слишком много сил — после целой ночи с сестричками де Вир я и то был бы поживее. А после раны Снорри вообще буду еле ползать. — Прости, но я… Ой! Вашу ж мать, как больно!

А я всего-то чуть ударился лодыжкой о валун.

— Ну да, — сказал Снорри, — тот, кто мог стереть такой порез, уже давно выправил бы себе лодыжку, а я, должно быть, ошибся.

Я сделал еще три мучительных шага, потом уселся на ближайшем валуне.

— Знаешь, между прочим, и правда больно. Попробую подлатать. — Я старался сделать все по-тихому, но он стоял над душой, скрестив руки на груди, — этакий здоровенный, подозрительно настроенный норсиец. Мысль о том, чтобы спуститься на здоровой ноге, была слишком соблазнительной. Я сжал зубы, обхватил сустав и потянул. Снорри поднял бровь. Я попытался добраться до источника магии внутри себя и потянул сильнее.

— Я… гм… могу оставить тебя одного, момент все-таки деликатный.

Тонкая линия сжатых губ в черной бороде никоим образом не выдавала насмешки.

— Ты что, издеваешься?

— Ага.

Я попробовал немножко пошевелить больной ногой.

— А, матьтвоюрастак!.. — Ругательства перешли в нечленораздельный вопль.

— Не вышло, да?

Я медленно встал. Казалось, все, что я сделал с Миганом, было все равно что щекотка, — сам с собой такого нипочем не сделаешь. И вообще, что толку было лечить Мигана, если Снорри все равно скинул его с обрыва? Может, это был единичный случай. Я очень на это надеялся.

— Ну что, попробовать? — Я протянул руку к раненому боку норсийца.

Он отшатнулся.

— Не надо. Когда мы соприкасаемся, происходит всякое нехорошее, и, сдается мне, в этот раз будет похуже, чем в прошлый.

Я помнил, как потянулся к его руке, когда соскользнул вниз. В ретроспективе то, что случилось с моей лодыжкой, выглядело меньшим из двух зол. Если бы я смог тогда ухватиться, может, мы бы оба сгорели, как тот мертвяк.

— Да что ж такое творится-то? — Я поднял руки, ладонями к себе. — Мертвяк поджарился там, где я его коснулся. И ты. — Я посмотрел на Снорри, теперь сердито, испуганно и сердито, не заботясь о том, что это может его обидеть. — Ты! Это с тобой что-то не так, норсиец. Я видел эти черные глаза. Я видел… дым. Черт, скажу уж, как есть: я видел, как тьма вилась вокруг тебя, когда ты убивал, словно твой топор высекал эту ерундовину из воздуха. — И тут до меня дошло. — Вот что в тебе, а? Темные глаза, темные сны. Тьма!

Снорри поднял топор, задумчиво оглядывая его. На миг я подумал, что он меня ударит, но он лишь покачал головой и мрачно улыбнулся.

— Ты только сейчас понял? Это проклятие, которое ты навлек на меня. На нас. Твоя ведьма, Молчаливая Сестра. Это нарушенное заклинание, эта двойная трещина, которая гналась за тобой, — темная и светлая. Я забрал тьму, а ты — свет, они шепчут нам и рвутся наружу. На Севере мудрые женщины говорят, что мир — это ткань, сотканная из множества нитей и натянутая на реальность. Мир, который мы видим, тонок. — Он поднял большой и указательный пальцы, почти соприкасающиеся. — Там, где он рвется, разверзаются глубины. И мы разорваны, Ял. Мы несем на себе раны, которых не можем узреть. Мы несем их на север, а мертвые хотят остановить нас.

— Слушай, может, вернемся? В конце концов, моя бабка — Красная Королева. Она сможет это как-то поправить. Мы вернемся и…

— Нет, — оборвал меня Снорри. — Я вытащил принца из дворца, но дворец намертво застрял в его сиятельной заднице. Прекрати уже, наконец, жаловаться на любые трудности и сосредоточься на том, чтобы выжить. Здесь, — он махнул топором в сторону темных гор, — здесь надо жить одной минутой. Смотри на мир. Ты молод, Ял, ты ребенок, который отказывается взрослеть. Давай уже взрослей, а то так и помрешь юнцом. Что бы тут ни творилось, началось все в Вермильоне. Какая бы война там ни шла, все идет к поражению. Мертвый Король хочет убить нас, потому что мы несем силу Сестры на север.

Я поднялся на ноги.

— Значит, не пойдем на север! Вернемся. И все исправим! Вообще бред какой-то. Чистая случайность, невезение. Никто не мог такое спланировать. Это какая-то ошибка.

— Я тоже видел ее, Ял, эту твою Молчаливую Сестру. — Снорри ткнул кончиком пальца себе повыше скулы. — У нее было бельмо на глазу.

— Да, точно, она наполовину слепая, с бельмом. Я называл ее женщиной со слепым глазом, пока не узнал, как ее зовут.

Снорри кивнул.

— Она видит будущее. Она заглянула слишком далеко, и оно ее ослепило. Но у нее остался еще второй глаз. Она видела все возможности, достаточно далеко, чтобы узнать, что ты ускользнешь, встретишь меня и заберешь ее силу на север.

— Ччччерт!

А больше и сказать-то было нечего.

Мы нашли спуск с горы, до которого не смогли бы добраться мертвяки, хотя он вполне мог доконать нас куда легче и быстрее, чем они. Я говорю «мы», хотя вообще-то впереди шел Снорри. Мои способности к ориентированию лучше подходят для города, где я безошибочно нахожу злачные места. В горах я все равно что вода — стекаю вниз, переваливаясь через камни.

Отступающие наемники второпях забрали не всех коней павших товарищей; более того, мы нашли Рона и Слейпнир, пасущихся ниже по склону. Не самые завидные коняги, но они привыкли к нам, и мы нагрузили на них самое ценное из поклажи прочих животин, прежде чем отогнать их. Слейпнир продолжала мирно пощипывать травку, когда Снорри нагрузил ее своей добычей, и лишь дернулась, когда он взгромоздился на нее сам. Честно говоря, им, по-хорошему, вообще надо бы тащить друг друга по очереди — мне не составило труда представить, как норсиец несет кобылку вверх по склону.

— Надо бы найти Эдриса и его дружков, — сказал я. В общем, я уже делал это. — А, да, и эту суку-некромантку. — Мысль о том, что среди скал шныряет красотка, владеющая магией смерти, мягко говоря, не успокаивала. Она могла напугать Эдриса одним только взглядом, поднять мертвяков, а потом заявиться в наш лагерь среди ночи — кошмар какой, вот уж чего я бы предпочел не видеть никогда в жизни. — Может, у нас на хвосте еще и агент Мэреса… И если мертвяки знают куда…

— Значит, сами выйдем навстречу неприятностям, — сказал Снорри и зашагал дальше на север.

Мы провели в горах еще одну ночь, постели наши были так же жестки и холодны, как в прошлый раз, а тени столь же пугающи. Что еще хуже — если вообще могло быть хуже, — по мере того как солнце уходило за горизонт, Снорри становился каким-то странным, отрешенным, глаза его впитывали тьму и становились еще чернее, чем когда он убивал врагов и красил склоны в алый цвет. То, как он посмотрел на меня, прежде чем пылающий край солнца скрылся за плечами гор, заставило меня всерьез задуматься — не убраться ли потихоньку, когда он заснет. Впрочем, несколько минут спустя он уже стал прежним и напомнил мне, что, ежели природа позовет среди ночи, лучше следовать за ней вниз по склону.

Когда горы сменились более живописным пейзажем, мы двинулись вдоль границы — сначала Скоррона, потом Геллета. Снорри не сводил глаз с горизонта, устремляясь на север; меня же тянуло на юг, домой. Кроме того, я высматривал, не гонится ли за нами еще кто-нибудь. Ехать вдоль границы — отличное решение для тех, кто не хочет лишних встреч, поскольку местные, как правило, заняты соседями и не жаждут заниматься чужаками, арестовывать или брать с них подать. Впрочем, такие места не слишком приятны — худшее из того, что когда-либо со мной случалось, часто происходило на границе Красной Марки и Скоррона — ну, точнее всегда, покуда я не встретил Снорри.

В провинции Аперлеон королевство Рона соседствует с герцогством Геллет и княжеством Скоррон. Холмы усеяны памятниками павшим в сотнях битв, по большей части разрушенными, но земли эти богаты, и люди делят их вновь и вновь. Снорри направлялся в сторону города Компер, знаменитого сидром и превосходными гобеленами. Когда он это успел разузнать, понятия не имею, но норсиец ухитрялся выуживать что-то новенькое даже из кратких разговоров с попутчиками.

Наконец лето настигло нас, и мы ехали по солнцепеку, потея под перепачканной в пути одеждой, отбрасывая темные тени и отмахиваясь от мух. Народу здесь было мало, потом стало еще меньше, и все разбегались, шарахаясь от нас как от чумных.

Вскоре мы въехали в и вовсе запущенные земли. Рон и Слейпнир мирно трусили меж высоких изгородей, белая кожа Снорри покраснела на солнце, а мне ненадолго полегчало — убаюкала жара и спокойная, обработанная людскими руками местность. Но ненадолго. Мы скоро увидели заброшенные, заросшие чем попало поля, пустые дома фермеров, загоны без скота. В одном месте — обгорелую землю, валяющийся шлем и поклеванную воронами человеческую руку. Мне снова стало зябко, несмотря на жаркий день.

Замок Возвращенного Проклятия, родовое гнездо дома Вайнтонов, стоял на высокой бледной скале в нескольких километрах от Компера. Он смотрел на нас пустыми глазами, стены почернели от дыма, скала была ржавого цвета, словно кровь последних защитников хлынула из ворот и расплескалась вокруг. Солнце опускалось за крепость, высвечивая зазубренные силуэты укреплений и отбрасывая тень сооружения, похожую на грозящий палец, длинный и темный, прямо на нас.

— Все произошло совсем недавно. — Снорри потянул воздух носом. — Пахнет горелым.

— И разложением. — Я пожалел, что вдохнул так глубоко. — Давай найдем другой путь.

Снорри помотал головой.

— Думаешь, вообще есть безопасные дороги? Что бы здесь ни случилось, уже прошло. — Он показал на легкую дымку впереди, едва заметные следы пожарища. — Огонь почти отпылал. Остальное обратится в руины. Здесь все это уже случилось.

Мы поехали вперед и к вечеру приехали к разоренному Комперу.

— Это была месть. — Стены разрушили, от них остались развалины не выше трех камней, лежащих друг на друге. — Наказание.

Я прошелся по руинам. Земля все еще была горячей. За лесом почерневших бревен уходил вдаль ковер из пепла, над которым вился дым.

— Убийство.

Снорри застыл на месте, возвышаясь у меня за плечом.

— Они не хотели захватывать это место для себя, — сказал я. — Кем бы они ни были. — Ими могли оказаться вояки из Геллета, налетчики из Скоррона, может, даже армия Роны, решившая вернуть отнятое. — Никогда такого не видел.

Я знал, что распри Сотни приводили к подобным разрушениям, но ни разу не видел ничего подобного вблизи, тем более в таких масштабах.

— Я видел.

Снорри прошел мимо меня и зашагал по тому, что когда-то было Компером.

Мы разбили лагерь среди руин. Нам колол глаза пепел, лошади кашляли, но уже настала ночь, и Снорри не хотел продолжать путь. По крайней мере, не пришлось выбирать между костром, разжигать который было рискованно, и холодным лагерем. Компер уже был достаточно теплым. По большей части угли уже прогорели, но все еще отдавали немало тепла.

— Видел я и похуже, — повторял себе под нос Снорри, отодвигая варево, которое только что приготовил. — В Восьми Причалах островитяне быстро все сделали и ушли. В Орлсхейме, дальше по Уулиску, они не так торопились.

И среди руин Снорри снова увлек меня на север, рассказывая в ночи свою историю.

Снорри пошел вслед за убийцами по талой земле. Их корабли ушли — возможно, в какое-то далекое укрытие, подальше от штормов и вражьих глаз. Он знал: они вернутся, чтобы забрать некромантов с Затонувших островов, их войска и пленных. Даже весной внутренние земли так далеко на севере весьма негостеприимны. Сломай-Весло наверняка сказал им. Сколько пленных на кораблях и сколько — с захватчиками, Снорри не знал. Однако за захватчиками он мог пойти, а те рано или поздно вывели бы его к своим кораблям.

Орлсхейм был на пять километров вглубь континента, на краю Уулиска, где фьорд сужается, а сосновые леса подходят близко к воде, и склоны там более пологие, чем в Восьми Причалах. Бреттанцы оставили широкий след, поскольку с ними было много пленных. Кроме Эми, погибли немногие — три грудных младенца, пожеванных и выброшенных, и Эльфред Гансон, лишившийся ноги и истекший кровью. Снорри догадался, что если есть еще погибшие, то они пополнили ряды слуг некромантов и ковыляют в Орлсхейм. Как Эльфред потерял ногу, было неясно, но это хотя бы спасло его от ужасов жизни после смерти.

В Восьми Причалах строения были каменными, а в Орлсхейме деревянными — грубыми сооружениями из бревен и пакли — или дощатыми, похожими на ладьи, противостоящими непогоде с тем же упрямством, что корабли викингов — морю. Снорри понял, что Орлсхейм разрушен, глядя на дым с порога своего дома, но не мог представить масштаб бедствия. Даже большой медовый зал[1] Браги Соленого превратился в кучку углей, все балки сгорели, восемнадцать столбов толщиной с мачту, покрытых резьбой на сюжеты саг, были сожраны пламенем.

Снорри зашагал дальше, оставив берега Уулиска там, где следы захватчиков свернули к опушке Водинсвуда, густого непроходимого леса, тянувшегося более чем на восемьдесят километров и дальше до подножия Йорлсберга. Люди называли его последним лесом. Повернись на север — и не увидишь больше деревьев. Лед их не пустит.

И на краю этого леса, где он сам часто искал оленей, щипавших мох, Снорри нашел своего старшего сына.

— Я узнал его, как только увидел, — сказал Снорри.

— Что?

Я помотал головой, стряхивая дремоту, навеянную норсийцем. Теперь он прямо обращался ко мне, требуя ответа, требуя чего-то… возможно, просто быть рядом, когда он об этом вспоминает.

— Я узнал его, своего сына… Карла. Хотя он лежал далеко. Вдоль опушки Водинсвуда от Уулиска идет оленья тропа, растоптанная захватчиками до жидкой грязи, и он лежал рядом с ней. Я узнал его по волосам, почти белым, как у его матери. Не Фрейи, та родила мне Эгиля и Эми. Матерью Карла была девочка, которую я знал, когда сам был мальчишкой: Мхэри, дочь Олафа. Сами почти дети, мы сделали ребенка.

— Сколько лет? — спросил я, сам толком не зная, кого имел в виду — Снорри или его сына.

— Нам было, надо полагать, по четырнадцать зим. Она умерла, рожая его. А он умер, не дожив до пятнадцати. — Ветер сменил направление и окутал нас более густым дымом. Снорри сидел неподвижно, подтянув к себе колени и опустив голову. Когда воздух расчистился, он снова заговорил: — Я бросился к нему. Мне следовало проявить больше осторожности. Некромант вполне мог оставить труп, чтобы остановить любого, кто пойдет по их следу. Но отец не может быть осторожным. И я подошел ближе и увидел стрелу у него промеж плеч.

— Значит, он бежал? — спросил я, давая норсийцу возможность хотя бы испытать гордость.

— Вырвался. — Снорри кивнул. — Здоровый парень, в меня пошел, но более рассудительный. Люди всегда говорили, что он много думает, говорили, каким бы сильным он ни вырос, ему не быть викингом лучше меня. А я говорил, что он будет лучше как человек и что это важнее. Хотя ему я этого ни разу не сказал, и теперь вот жалею. Они заковали Карла в железные кандалы, но он освободился.

— Он был жив? Он рассказал тебе?

— В нем еще было дыхание. Он не стал использовать его для того, чтобы рассказать о побеге, но я видел следы оков, и его кисти были сломаны. Вырваться из кандалов для рабов и не поломать кости — невозможно. У него было для меня лишь три слова. Три слова и улыбка. Сначала он улыбнулся, и я увидел это сквозь слезы, прикусив губу, чтобы не выкрикнуть проклятие, чтобы услышать его. Я мог поторопиться, бежать, найти его несколькими часами раньше. Вместо этого я собирал пожитки, оружие, словно шел охотиться. Я должен был броситься за ними, едва снег сошел. Я…

Голос Снорри задрожал, и он умолк, скрипел зубами, лицо его исказилось. Он обреченно опустил голову.

— Что сказал Карл?

Не знаю, в какой момент я начал принимать историю норсийца близко к сердцу. Учитывая, что принимать близко к сердцу — это вообще не мое. Возможно, дело было в том, что мы провели несколько недель в пути или же сработал побочный эффект проклятия, сковавшего нас, но я переживал его боль вместе с ним, и мне это вовсе не нравилось.

— Им нужен ключ.

Он сказал это в землю.

— Чего?

— Он это сказал. Использовал последнее дыхание, чтобы сказать мне. Я сидел с ним, но у него не осталось слов. Он прожил еще час, может, и меньше. Он дождался меня и умер.

— Ключ? Какой ключ? Это безумие — кто станет делать подобное ради ключа?

Снорри помотал головой и поднял руку, словно умоляя о пощаде.

— Не сегодня, Ял.

Я поджал губы и посмотрел на его сгорбленную фигуру. Вопросы, крутящиеся на языке, проглотил — Снорри либо скажет, либо не скажет. Может, он и сам не знал. Север представлялся теперь еще более жутким, и я, хоть и сочувствовал Снорри, потерявшему так много, не имел ни малейшего желания гоняться за мертвяками по снегу. Свен Сломай-Весло забрал Фрейю и Эгиля на Суровые Льды. И Снорри, похоже, думал, что его жена и сын все еще живы, — впрочем, может, так и было. В любом случае это дело Снорри и Сломай-Весла. Где-то между нами и северными льдами должно было найтись средство, чтобы освободить нас друг от друга, и я бы испарился так быстро, что Снорри не успел бы и рот открыть, чтобы попрощаться.

Мы сидели молча. Но совсем тихо не было, — казалось, что голос Баракеля шепчет почти неслышно, мягко и мелодично. Потом я лег и положил мешок под голову. Сон настиг меня довольно быстро, и тогда голос зазвучал яснее, так что, когда я проваливался в сновидения, почти можно было разобрать слова. Что-то про честь, смелость и про то, что надо помочь Снорри обрести мир…

— Да пошло оно все! — ответил я. Пробормотал в полусне вялыми губами, но вполне прочувствованно.

16

Мы пришли в Анкрат по приграничным дорогам между Роной и Геллетом. Снорри путешествовал с прирожденной осторожностью, которая неоднократно спасала нас: принимал решение задержаться в лесу — и потрепанные в боях войска проходили мимо; мы уходили в поля кукурузы — и тут же показывались разбойники, ищущие, чем бы поживиться. Я еще меньше, чем Снорри, желал подобных встреч, но мои органы чувств были приучены улавливать угрозу скорее в переполненном пиршественном зале или среди курильщиков опиума, чем верхом на коне под открытым небом.

В городе Оппен, что почти на границе Анкрата, я купил дорожную одежду поприличнее. Я постарался выбрать что-то достаточно качественное, чтобы было видно — я не простой человек, хотя, конечно же, вовсе не горел желанием, чтобы однажды нашли мой труп в добротных сапогах и прочной одежде, способной выдержать суровые условия. Я не доверил ронийцу пошив плаща и шляпы, но решил, что смогу перетерпеть суету портного из Анкрата. Снорри так часто топал и фыркал во время примерки, что пришлось отослать его на поиски более подходящего топора.

Едва он ушел, мне стало не по себе. Это не имело ни малейшего отношения к легкому растяжению связавшей нас магии — просто я был уверен, что некромантка, пытавшаяся нас уничтожить в Чами-Никсе, все еще у нас на хвосте. Она — или то существо, что смотрело на меня из-под маски в опере. Именно для него была расставлена ловушка Молчаливой Сестры — теперь я не сомневался. Она была готова принести в жертву две сотни жизней, включая жизни высшей знати Вермильона и — вот же проклятье! — меня в их числе, чтобы сжечь это чудовище. Оставалось только молиться, чтобы трещина, которую я устроил в ее заклинании, не дала ему вырваться. И конечно, за любым углом могли притаиться другие слуги Мертвого Короля. Даже в мастерской портного!

В конце концов я покинул Оппен с чувством облегчения. Я уже привык находиться в пути и сомневался, что, оказавшись снова в оседлом состоянии, смогу в полной мере быть спокоен.

Мы обогнули горы Маттерак, унылый хребет, начисто лишенный величия Аупов, и выехали на дорогу, ведущую в Рим, по которой, как я уже давно твердил, и надо было ехать с самого начала.

— Она лучше вымощена, безопаснее, здесь постоялые дворы и бордели, да еще и равномерно распределенные, и даже пара десятков довольно крупных городов…

— И отлично просматривается. — Снорри погнал Слейпнир по древней брусчатке. Стук копыт по камням кажется мне звуком цивилизации. В деревне же сплошная грязь, по которой не поцокаешь.

— Так почему мы рискуем теперь?

— Скорость.

— А какая… — Я прикусил язык. Какая разница? Для Снорри — большая. Его жена и младший сын попали в плен, наверно, уже несколько месяцев назад, до того, как его в цепях пригнали в Вермильон. И если они выдержали все это время, трудясь по воле некромантов с Затонувших островов, несколько лишних дней погоды не сделают. Впрочем, этого я не мог ему сказать. По большей части потому, что меня вполне устраивают мои зубы, ну и ангел, что шептал мне, точно не одобрил бы — а разругаться с ангелом, живущим у тебя под кожей, точно не лучшая идея. Этот ангел самый вредный. — Мы и так поспешаем, с чего бы вдруг именно сейчас набирать скорость?

Я решил: пусть он скажет это сам. Лгать самому себе вслух, да еще и при свидетелях, труднее. Пусть он сам скажет, что и правда верит, что его жена и ребенок живы.

— Сам знаешь.

Он мрачно взглянул на меня.

— Все равно скажи.

— Голоса. Нужно это сделать, сбросить проклятие этой суки раньше, чем голос, который я слышу, перестанет намекать и начнет требовать.

Я разинул рот от удивления. Рон протрусил еще метров двадцать, прежде чем я собрался с силами и смог сомкнуть губы.

— Хочешь сказать, что ты не слышишь голос? — Снорри нагнулся и осклабился. Он умудрялся скалиться так, что я тут же вспоминал о том, что он называет свой топор по имени.

Я едва ли мог это отрицать. Голос, что еле слышно нашептывал в Компере, день ото дня звучал все отчетливее и повелевал все чаще. Сначала я решил, что это и есть то, что имела в виду кузина Сера, призывая меня прислушаться к голосу совести. Возможно, я вообразил, что преизбыток свежего воздуха и отсутствие алкоголя впервые в жизни сделали меня безоружным перед нудным монологом совести. Впрочем, когда мне уже далеко не первое утро подряд читали благочестивые лекции, я начал сомневаться в правомерности этой гипотезы. Ясное дело, едва ли все вот так ходят, выслушивая тошнотворно правильного соглядатая без сна и отдыха. Так и с ума сойти недолго. И никакого удовольствия от жизни.

— И что этот голос говорит тебе? — спросил я, все еще не признаваясь ни в чем.

Снорри снова смотрел на дорогу, повернувшись ко мне широкой спиной.

— Я — обреченный на тьму, Ял. Я расколот ею. Сам-то как думаешь, какие тайны нашептывает ночь?

— Гммм. — Звучало это нехорошо, хотя, откровенно говоря, я бы не отказался поменяться. У меня-то в мозгу все время кипели какие-то неудобоваримые намеки. По большей части я без особого труда их игнорировал. Хуже было на каждом шагу путаться в собственных ошибках. — У твоего голоса есть имя?

— Ее зовут Аслауг.

— Она? У тебя есть женщина?

Я не мог скрыть жалобную интонацию — да и не пытался.

— Локи возлег с йотуншей, красавицей с паучьей тенью. — Снорри говорил совершенно серьезно, он совершенно точно не сказки рассказывал — и немного медлил, повторяя причудливые подробности. — Она родила сто дочерей в темных местах мира, и ни одна из них не вышла на свет. Старая Элида рассказывала нам эту историю. Теперь одна из этих дочерей идет в моей тени.

— Значит, у тебя красавица с грязными помыслами, а у меня — благочестивый зануда. Ну и где же справедливость?

— Звать как?

Снорри бросил взгляд на меня.

— Баракель. Думаю, именно о нем бубнил с кафедры мой отец. Впрочем, я точно прежде не слышал этого имени.

Я был уверен, что Баракель, предоставь я ему такую возможность, нагрузит мои бедные уши подробностями своей родословной. Он казался бесплотным голосом, влюбленным в собственные интонации. К счастью, его визиты ограничивались несколькими минутами перед тем, как рассветное солнце высветит горизонт, — в остальное время я мог спокойно игнорировать его. А поскольку я почти полностью состою из грехов, нуждающихся в порицании, на прочее времени толком не оставалось.

— Так, — сказал Снорри, — похоже, нам все-таки надо поспешить, пока Баракель не сделал из тебя приличного человека. И прежде чем Аслауг не сделала меня дурным. Она от тебя не в восторге, Ял, имей это в виду.

— Ты бы слышал, что Баракель думает по поводу язычника, которого я выбрал себе в попутчики.

Как ответный ход это было недурно, но, увы и ах, мой ангел весь тот месяц, что мы с ним болтали, превозносил Снорри как недосягаемый образец, поэтому я даже обрадовался, что норсиец меня не расслышал.

Мы ехали весь день, солнце пекло немилосердно. Оказалось, в Анкрате лето, о котором мы уже почти успели забыть. Может, конечно, погода повлияла на мои суждения, но скажу: Анкрат показался мне прекрасным уголком империи, куда чище Роны, с ухоженными полями, отрадно почтительными крестьянами и подобострастными торговцами, охотящимися за деньгами.

Я весь день старательно высматривал в Снорри признаки темной силы, хотя совершенно не представлял, что буду делать, если вдруг обнаружу их. Хватит и того, что я был прикован к воинственному викингу и отправлен на самоубийственную спасательную операцию, — теперь еще оказалось, что я прикован к тому, кто в минуту может превратиться в порождение тьмы.

День прошел довольно мирно, и Снорри не проявил никаких демонических наклонностей, хоть я уже и успел убедить себя, что его тень несколько темнее, чем у остальных, и то и дело приглядывался к ней, пытаясь рассмотреть новую возлюбленную напарника.

Мой собственный маленький подарок от Молчаливой Сестры разбудил меня с первыми лучами солнца, как раз когда петухи прочищали горло, собираясь встретить новый день.

— Язычник стал слугой тьмы. Ты обязан сдать его какому-либо подходящему члену церковной инквизиции.

Баракель говорил совсем негромко, но в его голосе было что-то такое, что я не мог игнорировать. И тон его страшно раздражал.

— Ч-что?

— Его необходимо арестовать.

Я зевнул и потянулся. Приятно снова оказаться в кровати, пусть и одному.

— Я-то думал, Снорри — твой любимчик. Тот, кем я точно не смогу стать.

— Даже язычник может обладать чертами характера, достойными восхищения, а в диких краях встретить образец для подражания непросто, принц Ялан. Однако он не наделен истинной верой и потому одержим и безнадежно запятнан. Дыба и костер — его последний шанс облегчить приговор в аду.

— Гммм. — Я почесал яйца. Чужие блохи — не столь большая цена за удобство сна в нормальной постели. — Не думаю, что он скажет мне за это спасибо.

— Нужды Снорри не имеют значения, принц Ялан. Зло, овладевшее им, должно быть выжжено. Ее нужно обратить в огонь и…

— Ее? Значит, ты знаешь ту, что едет со Снорри? Старая приятельница, да?

— Всякий раз, издеваясь надо мной, ты подвергаешь свою душу опасности, Ялан Кендет. Я — слуга Бога на земле, сошедший с небес. Зачем…

— Зачем Бог сотворил блох? Разве он тебе сам не говорил? А, попалась, паразитка! — Я раздавил ее ногтем. — Ну и что у нас сегодня, Баракель? Что-то полезное, что мне нужно знать? Давай-ка послушаем эту божественную мудрость.

Не то чтобы я не верил, что он ангел, и уж тем более я не рвался обсуждать возможность существования таковых — у меня на шее все еще были синяки от пальцев мертвяка, — просто я считал, что конкретно Баракель — не лучший образчик. В конце концов, ангелы должны быть такими величественными, в золоте и перьях, с пылающими мечами, и изрекать мудрость на разных языках. Я не ожидал, что ангел будет прятаться и бубнить мне в ухо поутру, что пора вставать, да еще и голосом, подозрительно напоминающим отцовский.

Баракель немного помолчал, потом петух проорал дурным голосом осанну рассвету, причем совсем близко, и я решил, что ангел уже ушел.

— Темные путники на дороге. Рожденные пламенем. Принц послал их. Принц тьмы и мщения, принц молний. Принц терний. Они — его порождение. Посланцы грядущей судьбы.

Эта тирада заставила меня, опять было задремавшего, встрепенуться.

— Какая чушь — что-то подобное расскажет за полмедяка предсказательница из Тэпрутова цирка. — Я еще раз зевнул и снова почесался. — Какой принц? Какая судьба?

— Принц терний. Тот, чей род обрушит небеса в пекло и раскроит мир на части. Его дар — смерть ангелов, смерть…

И, к счастью, он притих, а солнце тем временем расчистило горизонт за пределами моей заплесневелой каморки.

Я потянулся, зевнул, почесался, поразмышлял о конце всего сущего и снова заснул.

Мы покинули постоялый двор, предварительно позавтракав потрохами и жареной картошкой и запив их легким пивом. Пока что прославленная анкратская кухня казалась наименее приятным из того, что было в этой стране, но, когда едешь на лошади много недель подряд, вырабатывается такой аппетит, что сожрать можно что угодно. Даже лошадь.

Снова выехав на дорогу, ведущую в Рим, с грязной тропки, я привычно предался мечтаниям, тем, что вполне могут доконать вас в пустынной местности, но это та роскошь, которую нам предоставляет цивилизация. Я сообразил, что понятия не имею, что за штука печень, и что точно больше не буду такое есть, тем более на завтрак, тем более с чесноком.

Снорри прервал мои размышления, показав вперед, на дорогу. Группа потрепанных путников направлялась на север к городу Крат, перегородив нам путь; кто-то катил тачки, другие тащили пожитки, а при некоторых были лишь лохмотья. И ни единой чистой руки или ноги: все были перемазаны какой-то черной грязью.

— Беженцы, — сказал Снорри.

Темные путники. В голове прозвучало эхо пророчества Баракеля.

Когда мы их нагнали, оказалось, что у многих были еще свежие открытые раны, и все, мужчины, женщины и дети, были черны от сажи или засохшей грязи, а может, от того и другого. Снорри подогнал Слейпнир поближе и извинился. Я последовал за ним, стараясь не дать никому из них дотронуться до меня.

— Что здесь произошло, друг?

Снорри наклонился с седла к высокому дядьке, по-крестьянски тощему, с уродливой рваной раной на макушке.

Тот посмотрел на него безо всякого выражения.

— Набег.

Едва слышно пробормотал.

— Откуда?

Но человек уже отвернулся.

— Норвуд, — ответила седая прихрамывающая женщина. — Сожгли его. Теперь у нас ничего нет.

— Войска барона Кента? Анкрат воюет?

Снорри нахмурился.

Женщина покачала головой и сплюнула.

— Набег. Люди из Ренара. Всё сжигают. Иногда рыцари и солдаты, иногда всякий сброд. Дорожная грязь.

Она отвернулась и опустила голову, погруженная в свое горе.

— Простите.

Снорри не пытался подбодрить ее или заверить, что все образуется, но он хоть что-то сказал. Я бы и этого не смог. Он натянул поводья, и мы поехали дальше.

Мы проехали сквозь нестройные ряды беженцев, которых было, наверно, человек тридцать, и прибавили скорости. Какое облегчение, что вонь осталась позади. Я пробыл бедняком пару дней, и мне не понравилось. Те, кто уцелел в Норвуде, и так были бедны, а сейчас у них и вовсе не осталось ничего, кроме нужды.

— Они надеются броситься к ногам короля Олидана и умолять о милосердии, — сказал Снорри. — Такова мера их отчаяния.

Меня по-прежнему раздражало, что Снорри столько знает о странах, от которых его родину отделяет целое море. Естественно, я слышал об Олидане. Его репутация достигла даже моего уютного мирка: бабка жаловалась на его интриги. Но кто там правил в Кеннике и какие отношения связывали Анкрат и его болотистого соседа, я не имел ни малейшего представления. Снорри упрекнул меня за пренебрежение к истории империи, но я сказал ему, что история — это всего лишь устаревшие новости, пророчества, которые уже не удастся продать. Меня больше интересовали текущие события. Особенно текущие события моей жизни, каковые могли сильно измениться в Крате. Будут женщины, вино и песни — все, чего мне так не хватало в нашем долгом и тягостном путешествии — особенно женщин. К тому же где еще искать мудрецов, способных снять оковы Молчаливой Сестры, привязавшие меня к Снорри?

Дорога на Рим несла нас быстрее реки, и мы увидели впереди город Крат, когда солнце опускалось за его башни, вырисовывая черные контуры шпилей и стен. Я слышал, что столица Олидана соперничает в роскоши с Вермильоном и здания там поистине великолепны. Мартус пару лет назад ездил туда с дипломатической миссией и расписывал анкратский дворец как руины какой-то башни Зодчих, но мой брат склонен приврать, а меня вскоре ждала возможность проверить все лично.

— Мы его объедем.

Снорри ехал теперь позади, и, когда я оглянулся, его лицо было в тени, лишь брови и скулы розовели в закатных лучах.

— Ерунда. Я принц Красной Марки. У нас с Анкратом соглашение, и навестить короля — мой долг.

Да какой там долг! Город Крат был моим последним шансом избавиться от проклятия Молчаливой Сестры. Если повезет, удастся уговорить короля Олидана помочь. У него на службе состоят маги. Да даже если и не выйдет — в таком древнем городе точно найдутся мастера по этой части. Прежде я ни во что такое особо не верил и говорил, что это лишь зеркала, дым и старые кости. Но даже принцу Красной Марки приходится иногда пересматривать свои суждения.

— Нет, — сказал Снорри.

В полутьме я не видел его глаза, но, когда длинные тени легли на дорогу, я вспомнил, что, наверно, с ним сейчас говорит Аслауг, его темный дух, и льет яд ему в уши, покуда солнце не освещает мир.

— Без подготовки оно не очень-то хорошо, в первый раз так и вышло, да? Хочешь спасти Фрейю? Маленького Эгиля? Разделать Свена Сломай-Весло на куски? Пора подумать головой, понять, что именно нас ждет, и выстроить план. — Надо было его как-то задеть, пусть и рискуя пробудить в нем викинга и расхлебывать последствия. — Это город Крат. Сколько мудрости мира происходит отсюда! Копни что угодно из того, что говорят мудрецы, поглубже — и обнаружишь документ, хранящийся под сводами Лувы. — Я перевел дыхание, вывалив все, что мог вспомнить из рассказов своих учителей о Крате. — Разве время, проведенное здесь, не окупится? Какая-нибудь информация о том, что из себя представляют твои враги? Может, противоядие от гульей отравы? Или даже способ спастись от проклятия, тяготеющего над нами. Ты рискуешь ехать по дороге на Рим, несешься на север со всей мочи, надеясь успеть, покуда тьма не совратила тебя… а решение может быть прямо за этими стенами. Молчаливая Сестра — не единственная колдунья Разрушенной Империи, совершенно точно. Давай найдем ту, что сможет нам помочь.

Теперь кони стояли нос к носу, мы смотрели друг на друга, и я ждал ответа.

Молчание затянулось.

— Согласен с тобой, — сказал наконец Снорри и пришпорил Слейпнир в направлении к городу. Однако, когда он проехал мимо, чувство облегчения, охватившее меня, испарилось. Я сообразил, что не знаю, с кем именно он говорил. Со мной или со своим демоном? Я чуть подождал, пожал плечами и поскакал следом. Кому какая разница? Я получил, что хотел. Шанс. В конце концов, именно это и нужно человеку — большой город, полный греха и порока, и шанс.

— Аслауг говорит о тебе, — сказал Снорри, когда я поравнялся с ним на дороге. — Говорит, свет повернет тебя и поставит у меня на пути. — Голос его звучал устало. — Сомневаюсь, что дочь Локи может сказать что-то правдивое больше чем наполовину, но у нее золотой язык, и полуправда, пусть наполовину, но все же правда. Так что слушай, когда я говорю, что… дурной совет… заставил тебя попытаться остановить меня.

— Ха! — Я хлопнул его по плечу, и в руке болезненно отдались разряды магической энергии. — Ты вообще можешь представить худшую кандидатуру на место того, кто станет слушать ангела, а, Снорри?

Город Крат раскрыл объятия и пригласил нас к себе. Мы ехали вдоль берега реки, наслаждаясь теплой ночью. Повсюду вдоль пыльной дороги справа были огни постоялых дворов, слева — огни фонарей на пришвартованных баржах. Горожане пили за столами, у перевернутых бочек, стояли группами, лежали на голой земле и на палубах барж. Они пили из глиняных чашек, кружек, деревянных мисок, бутылок, кувшинов, бочонков, и способы поглощения были столь же многообразны, как и напитки, стекавшие в бесчисленные глотки.

— Веселый народец эти местные.

Я уже чувствовал себя как дома. Вся жажда странствий покинула меня, едва я унюхал дешевое вино и еще более дешевые духи.

Румяный крестьянин, пошатываясь, перешел нам дорогу, каким-то образом держа кружку так, что пиво не расплескивалось, хотя его шатало, как на море в шторм. Снорри глянул на меня и хмыкнул, мрачный настрой, нагнанный Аслауг, отпускал его.

Толпа мужиков с ближайшей баржи с пивом разразилась «Жалобой фермера», совершенно неприличной песней о радостях обладания домашним скотом. Я знал ее, хотя в Красной Марке пели не про горца, а про жителя Роны, что не знает покоя, покуда не сделает что-то такое.

— Должно быть, празднуют что-то. — Снорри шумно втянул воздух, наполненный ароматом жаркого. От такого запаха после долгого путешествия невольно урчит в желудке. Так вот у Снорри желудок практически взревел. — Не могут же они устраивать такое каждую ночь.

— Потерянный принц вернулся, разве не знаете? — Женщина с кружками прошла мимо и хватанула Снорри за бедро. — Все знают! — Она сменила направление и прошла мимо Слейпнир, не выпуская ноги Снорри. — Обалдеть можно, какое мясцо!

Муж или ухажер схватил тетку за руку и оттащил ее, грозно нахмурившись, но Снорри ему было не в чем обвинить. Ну, это и к лучшему, если поразмыслить. Я смотрел, как ее уводят. На свой лад она была аппетитна, как то жаркое, сытая (многие назвали бы ее толстой), но веселая, с горящим глазом. У нее даже зубы по большей части сохранились. Я вздохнул. Все же путь явно затянулся.

— Потерянный принц?

Вроде бы Баракель говорил о каком-то принце.

Снорри пожал плечами.

— Ты — потерянный принц. Такие время от времени возвращаются — ну, знаешь, блудные сыновья. Если это приводит местных в благодушный настрой, значит оно неплохо — так-то жить легче и приятнее. Приехали, взяли что нам надо, уезжаем.

— Звучит неплохо.

Разумеется, мы говорили не об одном и том же, но звучало-то все равно неплохо.

Мы переехали через Сейн по Королевскому мосту, красивому и широкому, опирающемуся на огромные столбы, должно быть пережившие Тысячу Солнц. Город Крат поднимался от доков на противоположном берегу, раскинувшись на пологих холмах и достигая стен Старого города, где жили деньги и откуда они присматривали за своим имуществом. Посреди всего этого располагался Высокий замок. Я решил просто ехать вниз по склону. В итоге мы приехали в плохо освещенный квартал, где сточные канавы были переполнены, а пьяницы, шатаясь, бродили по узким проулкам, держась середины и не доверяя тени.

— Найдем себе местечко на вечер, — сказал я. — Что-то непристойное, ага.

Завтра я снова буду принцем и постучу в двери Олидана. Сегодня же я хотел сполна насладиться преимуществами анонимности и благами цивилизации. Благами упадочной цивилизации. Если Баракель опять разбудит меня с первыми петухами и начнет читать лекции на тему морали, на этот раз у него хоть повод будет. И потом, если я найду злачное место и проснусь среди такого греха, на который надеюсь, может, он решит вообще ко мне не соваться?

— Там?

Снорри показал на достаточно широкую улицу, чтобы там могли быть таверны. Дома были в три этажа, каждый этаж опирался на тяжелые балки и нависал над предыдущим. Толстый палец Снорри направил мой взгляд к вывеске.

— «Падающий ангел». Звучит прямо как надо.

Я подумал: интересно, как на это среагирует Баракель?

Мы сдали лошадей конюшему, и я последовал за Снорри в бар. Ему пришлось нагнуться, чтобы не задеть фонари над входом, и, когда он отошел, я увидел, что это за заведение. Та еще дыра, и публика соответствующая — одни из самых опасных на вид людей, которых я встречал вне ям… а может, и там тоже. Инстинкт подсказывал мне принять противоположное движение посредством разворота на каблуке и отправиться искать место поспокойнее, но Снорри уже занял столик, а я-то видел, как он разнес молодчиков Эдриса в горах, и подумал, что, может статься, безопаснее держаться поближе к нему, чем испытывать судьбу в одиночку.

В «Ангеле» откровенно воняло: потом, лошадьми, прокисшим пивом и свежим сексом. Молоденькие служанки выглядели загнанными, три бармена нервничали, и даже проститутки держались поближе к лестнице и выглядывали из-за перил, словно разуверившись в правильности выбора ремесла. Казалось, посетители по большей части — не завсегдатаи. Я скользнул вдоль скамейки, чтобы сесть рядом со своим викингом, и заметил, что клиенты столь же разительно отличаются друг от друга, как норсиец и житель Красной Марки. Нубанец, что сидел у очага, надо полагать, проделал сюда самый долгий путь. Крепкий мужик с ритуальными шрамами, серьезный, настороженный. Он заметил, что я на него пялюсь, и усмехнулся, показав белые зубы.

— Наемники, — сказал Снорри.

Я заметил, что почти у каждого здесь имеется оружие, причем не стилет или рапира цивилизованного человека, а здоровые такие мечи, топоры, колуны, ножи для охоты на медведя и самый большой арбалет, какой я когда-либо видел. На некоторых были кирасы, грязные и помятые, явно их использовали в хвост и в гриву. Другие были в старых кольчугах или стеганых доспехах с отдельными металлическими пластинами.

— Можем посмотреть, что за заведение там, дальше по улице, вроде «Красный дракон», — предложил я, когда Снорри поднял руку, требуя эля. — Народу поменьше, и… — я повысил голос, чтобы перекричать тост за соседним столом, — потише.

— А мне нравится. — Снорри поднял руку выше. — Пива, женщина, пива! Во имя Одина!

— Гмммм.

Я заметил кости и карты, но что-то подсказывало мне, что радость от выигрыша у любого из этих людей будет недолгой. По соседству со Снорри беззубый старик тянул пиво из блюдца, каким-то образом исхитряясь расплескивать большую часть на седую щетину на подбородке. Рядом с ним сидел молодой парень, еще безбородый, тощенький, непримечательной внешности, — ну, разве что при определенном освещении он мог показаться красивым. Он смущенно улыбнулся мне, но, по правде говоря, я был убежден, что эти двое — не те, кем кажутся. Повращайся среди завсегдатаев «Ангела» — и у тебя образуется железный стержень и полный набор дурных привычек.

Принесли наш эль в глиняных кружках, мокрых от пены. Кружки эти были самой грубой работы, для последнего сброда, явно рассчитанные на то, что их будут часто бить. Я пригубил свой эль, оказавшийся горьким, и вытер белые усы. В другом конце комнаты сквозь дым и мелькание посетителей на меня недобро смотрел человек огромного роста. Лицо его напоминало торец стенобитного орудия, голова и плечи возвышались над прочими посетителями. Слева от гиганта сидел человек, который был слишком толст, чтобы производить впечатление опасного, но все равно отчего-то он меня пугал — клочковатая борода, лежащая на многочисленных подбородках, поросячьи глазки, оценивающие толпу в то время, как он обгладывал свиную кость. Справа был единственный из троих человек нормальных габаритов, выглядящий на их фоне почти смехотворно, но все же именно от него я бы отодвинулся еще дальше, чем от других, если бы мог. Все в нем выдавало бойца. Он ел так, что мне стало не по себе, а если человек может нервировать наблюдающего за ним через всю комнату лишь тем, как он режет мясо, значит лучше не дожидаться, когда он обнажит клинок.

— Знаешь, нам правда было бы лучше в «Красном драконе», — сказал я, ставя на стол полупустую кружку. — Это явно вечеринка для своих… Не думаю, что здесь мы в безопасности.

— Ну конечно. — Снорри ухмыльнулся — примерно так же, как тогда, на горе. — Потому мне здесь и нравится. — Он поднял кружку, едва не облив пеной соседа, усатого типа, обвешанного ножами. — Мяса! Хлеба! И еще эля!

Я представил его в медовом зале ярла на собрании кланов, сжимающего питейный рог. Он был спокойнее, чем когда-либо со времен «Кровавых ям» в Вермильоне.

Я заметил, что уродливый гигант снова нехорошо смотрит на меня.

— Сейчас вернусь.

Я протиснулся между столом и скамейкой и вышел, чтобы облегчиться. Если мой поклонник из дальнего конца таверны решит подойти и затеять бучу, я ведь точно обмочусь, поэтому выйти за пределы его поля зрения по зову природы казалось хорошим решением.

Оказалось, что «Падающий ангел» — заведение, не лишенное шика. У них была приличная такая стенка, чтобы на нее мочиться, и небольшая канавка, вливавшаяся в уличную канаву, — по ней стекало побывавшее в употреблении пиво. Хотя мысль о том, что в канаве кто-то лежал лицом вниз, истекая кровью, несколько отвлекала меня от приятной картины повседневной жизни более приличных кварталов Крата. Поодаль бандиты и работяги, женушки с муженьками, продавцы закусок на палочках ходили туда-сюда, мелькали в свете фонарей и исчезали, появлялись в очередном световом пятне и исчезали за углом, чтобы более не возвращаться.

Я закончил свои дела и вернулся.

— …подумать, но ты окажешься не прав.

Я отсутствовал минуты две, ну три, но когда вернулся, обнаружил, что Снорри сидит среди наемников и они травят байки, как старые друзья.

— Нет, — продолжал Снорри, вполоборота ко мне. — Говорю же тебе, нет. То есть, глядя на него, так вот и не подумаешь. Но я выволок его из этого места, они его к столу привязали, хотели кое о чем расспросить и уже ножи достали. И речь не о деликатном потыкивании — от него собирались отрезать вполне себе нужные кусочки. — Снорри осушил остатки эля. — Знаете, что он им сказал? Он наорал на них. Я из коридора слышал: «Нипочем не скажу!» Так вот и крикнул им в лицо: «Тащите свои щипцы, раскалите хорошенько — я говорить не буду». У этого человека огонь в желудке, понимаете? Так вот по нему и не скажешь, но парню можно хоть жизнь доверить. Храбрец. Самолично уделал нерожденного. Эта жуть могильная была метра три ростом и уже успела оставить меня без оружия, и тут объявился Ял, размахивая мечом… — Снорри покосился на меня. — Ял! Я тут как раз про тебя рассказываю. — Он показал на противоположную сторону стола. — Подвиньтесь-ка! — И они подвинулись, два нехорошо поглядывающих бандита, чтобы я смог усесться. — Эти достойные парни — брат Сим… — он показал на тощего юнца, — брат Элбан, брат Гейнс… — (Старик и патлатый бугай.) — Ну, они тут все братья. Это что-то вроде святого ордена с большой дороги, только ни разу не святого. — Он махнул полуобглоданной костью. — Братья Грумлоу, Эммер, Роддат, Джоб… — (Тип с ножами, сурового вида бритоголовый мужик и двое молодых парней, оба тощие, один со шрамами на щеках, другой весь в оспинах.) — Еще пива!

И он так шваркнул кулаком по столу, что все на нем подскочило.

Каким-то образом шум, создаваемый Снорри, снял напряжение, и «Ангел» ожил. Работники успокоились, девчонки спустились с лестницы, чтобы приступить к исполнению профессиональных обязанностей, многие смеялись. Я, наверно, был здесь последним, кто чувствовал себя несчастным. Я привык абстрагироваться от опасности, покуда возможно, а это братство, даже в расслабленном состоянии, источало опасность. И потом, магия Снорри не достигала дальних концов помещения. Я все еще чувствовал враждебный взгляд гиганта на своей шее. Я схватил эль, который поставили прямо передо мной, и опрокинул его, надеясь притупить чувства.

Облегчение наступило немедленно. Чувство, что на меня пялятся, сменилось ощущением чего-то приятно мягкого, обхватившего мою шею. Выкрашенные хной кудри потекли по плечам, узкие руки массировали мои предплечья, края корсета из китового уса прижались к спине.

— Где твоя улыбка, красавчик? — Девушка склонилась надо мной, выставляя напоказ телеса над корсетом. Бледные руки пробежали по моей груди и животу. Признаться, после нескольких недель постоянных (и нежеланных) физических нагрузок я был похож на стиральную доску. — Уверена, я смогу его найти. — Ее пальцы скользнули ниже. Годы опыта позволили распределить внимание между ее грудями, поданными на корсете, и расположением своих собственных достоинств. Она наклонилась ниже и зашептала мне на ухо: — Салли все сделает, тебе понравится.

— Благодарю, но нет. — Я сам себя удивил, по правде говоря. Салли была еще молода и недурна собой. Это у нее еще отберет ветер опыта, что дует в таких местах. Но я мало на что способен, будучи в холодном поту, и инстинкт труса говорил, что пора бежать. В таких обстоятельствах мой пыл не может разгореться.

— Правда?

Она опять наклонилась, груди ее качались, дыхание касалось уха.

— У меня нет денег, — сказал я, и тут же теплота исчезла с ее лица, и глаза уже искали другие возможности. Снорри, естественно, привлек ее внимание, но он сидел в углу и так яростно воевал с куском говядины на кости, что Салли усомнилась, сможет ли она составить достойную конкуренцию. Она взмахнула юбками и исчезла. Я нервничал, но тем не менее смотрел ей вслед. Я оказался в обществе двух ветеранов, седых, но поджарых и крепких, подобно дубленой коже, с таким же бесстрастно-расчетливым взглядом, как у Джона Резчика, когда он примеривался ко мне. Я вернулся к своей тарелке, но есть совершенно не хотелось. Кто-то назвал этих двоих братьями Лжецом и Роу. Я не горел желанием выяснять, кто из них кто. Взрыв смеха Снорри разогнал мои страхи, хотя я вздрогнул, когда он вывалил на стол свой топор.

— Нет. Вот это — топор. А у тебя — так, топорик.

Снорри вещал о ладьях, конструкции топоров и цене на соленую рыбу, а я тем временем огляделся — настолько осторожно, насколько возможно над краем пивной кружки. Кроме трио «великан, толстяк и убийца» позади меня, за другим столом занимались чем-то посерьезнее, чем выпивка. В нише в дальнем конце комнаты спорили двое. Немногие детали брони, что были на них, существенно превосходили качеством все, что было у братьев. Оба были высокими, с длинными темными волосами (у одного прямые, у другого вьющиеся), старший был лет тридцати, с открытым лицом, для которого нынешнее мрачное выражение было, наверно, нетипично, другой — молодым, совсем молодым, не старше восемнадцати, но опасным. Если при виде прочих братьев колокола моей тревоги начинали звонить, этот мальчик с резкими чертами лица чуть ли не срывал их с петель. Едва я его заметил, он бросил на меня взгляд. Долгий такой взгляд, повелевающий мне отвернуться.

Эль лился рекой, и постепенно аппетит вернулся ко мне, а с ним и благодушный настрой. Эль помогает смыть страхи. Конечно, они наутро вернутся, мокрые, и свернутся у ног, а с ними и новые, да еще головная боль, способная и камень расколоть, но на краткий срок эль отлично заменяет отвагу, быстрый ум и довольство жизнью. Вскоре я обменивался с молчаливым братом Эммером историями о любовных победах. Честно говоря, это был довольно-таки односторонний обмен, но когда у меня развязывается язык, я расположен к разговорам на такие темы, как и многие здоровые молодые мужчины.

К тому времени как подошла очередная девка, я был уже готов ответить ей несколько иначе, чем Салли. Мари избавилась от платья и осталась лишь в корсете, у нее были длинные темные волосы и лукавые глаза, к тому же эль прибавил мне храбрости, и я поднялся на ноги. И тут я заметил гиганта — братья называли его Райком. Он возвращался со зловещей ухмылкой на лице. Я тут же снова сел и принялся с интересом разглядывать дно пивной кружки.

Облегчение как ветром сдуло, когда по мне скользнула тень гиганта. Он был по крайней мере на целую ладонь выше Снорри, руки, пусть и на них не вырисовывались так четко мускулы, были толще моих ног. Братья расступились, давая ему пройти к Снорри: юный Сим буквально скользнул под стол, чтобы не оказаться зажатым между ними. Мари также весьма быстро испарилась. Сам Снорри словно бы и вовсе не был обеспокоен, он поставил кружку на соседний стол и вытер бороду, очищая ее от наиболее крупных остатков пищи.

Обычно, даже когда драка неизбежна, обе стороны немножко медлят, чтобы разогреться. Унизительное замечание, потом ответ на него повышает ставки, потом оказывается, что чья-то мать — шлюха, а чуть позже, кем бы там ни была эта мать, на полу уже лужи крови. Брат Райк не тратил время на подобное — он просто издал животный рык и быстро пересек оставшееся расстояние в три шага.

В последний момент Снорри переместил свой немалый вес — и конец быстро освободившейся скамьи ударил Райка по подбородку и подпер его кадык. Даже с учетом того, что на ней сидел Снорри, скамейка проехала по полу десяток сантиметров, прежде чем остановить приближение Райка. Снорри встал, Райк отшатнулся, скамейка упала. Потом Снорри сделал шаг, быстро обхватил затылок противника руками и приложил его лицом об стол. От удара эль выплеснулся из кружки мне на штаны. Райк соскользнул на пол, оставляя красную полосу на мокрых от пива досках.

Убийца стоял рядом с павшим товарищем. Этого звали Красный Кент, он держал руку на топоре за поясом, на лице читался немой вопрос.

— А, ну, этот пусть поспит, — ухмыльнулся Снорри и тут же сел. Брат Кент улыбнулся в ответ и ушел к своему толстому приятелю.

Снорри потянулся к соседнему столу за своей кружкой.

Мне полегчало. Внезапное падение Райка преисполнило меня благодушием. Я выхватил у проходящей мимо служанки еще одну кружку с элем и бросил медяк на поднос.

— Ну, брат Эммер, — я сделал паузу, чтобы выпить залпом, — это почти все равно что просто пить большими глотками, разве что на грудь проливается заметно больше пива. — Не знаю, как ты, а я бы предпочел продолжить развлекаться уже в горизонтальном положении. — И, словно по команде, прелестная Мари оказалась рядом, с готовой улыбкой на лице. — Слава тебе, Мари, исполненная благодати, — сказал я, заменяя остроумие опьянением. — Мой отец — кардинал, представляешь? Пойдем-ка наверх и обсудим экуменические взгляды. — Мари подобающим образом хихикнула, и я поднялся, опираясь на плечо брата Эммера. — Ведите меня, милая леди!

Я хотел было поклониться, но передумал — равновесие я держал уже с большим трудом.

Я последовал за Мари к лестнице, качаясь из стороны в сторону, но, к счастью, не разлил ничьего пива и не стал причиной прочих мелких неприятностей, и всякий раз призывное мелькание зада девицы удерживало меня на намеченном пути. Перед лестницей Мари сняла с полки свечу, зажгла ее и стала подниматься. Кажется, я вызвал волну подражаний — кто-то громко затопал вслед за нами.

На втором этаже был длинный коридор с дверями по обе стороны. Мари направилась к той, что была распахнута. Она поставила свечу в держатель на стене и обернулась. Улыбка стерлась, глаза расширились.

— Вали отсюда.

На миг я задумался, с чего бы вдруг я это сказал, потом понял, что голос раздался из-за моей спины.

Мари отскочила и затрусила прочь по коридору, а я тем временем мучительно пытался развернуться и при этом не упасть. Попытка еще не закончилась, а в мои волосы на затылке уже впились чьи-то пальцы, и меня поволокли в темную комнату.

— Снорри!

То, что должно было прозвучать как мужественный крик о помощи, оказалось сдавленным писком.

— Он нам не нужен. — Рука толкала меня дальше. Позади меня двигалась свеча, и тени плясали на стене.

— Я… — Пауза, чтобы собраться с голосом. — У меня нет денег. Разве что пара медяков. Все деньги у викинга.

— Мне не нужны твои деньги, мальчик.

Даже полный бурдюк эля дает весьма ограниченный простор для оптимизма. Край кровати остро впился в мои икры.

— А, чтоб его!..

Я обернулся, размахивая кулаками. В мерцающем свете я мельком увидел брата Эммера, прежде чем меня толкнули двумя руками и опрокинули на спину. Кулак попал в воздух, и свеча погасла.

— Нет! — взвыл я.

Я запутался в простынях, надушенных лавандой, чтобы скрыть застарелый запах пота, снова забился, но одеяло не дало шевельнуть рукой. Я услышал, как пинком закрыли дверь, и почувствовал тяжесть чьего-то тела.

— Эммер! Я не такой! — Я уже почти кричал. — Я…

Я вспомнил о ноже и попытался его нашарить.

— Тише. — Произнес куда более мягкий голос совсем рядом с моим лицом. — Просто не дури.

— Но…

— Это Эмма.

— Что?

— Эмма, не Эммер. — Мои пальцы нашли рукоять кинжала, и тут же запястье оказалось намертво зафиксировано. Тело, навалившееся сверху, теперь вытянулось — человек был крепок, но ростом меньше меня, и на таком близком расстоянии я заподозрил, что это женщина. — Эмма, — повторила она. — Но если разболтаешь за пределами этой комнаты, красавчик, я вырежу тебе язык и съем его.

— Но…

— Просто расслабься. Я сэкономила тебе половину серебряного дукета.

И я расслабился.

17

— Запятнан грехом! — Отвратный, поучительный тон, такой, что от него в голове разлетались раскаленные добела осколки боли. — В делах больше, чем в помыслах! Я не знал, что такое возможно.

— Боже!

Мой желудок словно вывернули наизнанку и наполнили живыми угрями.

— Как ты смеешь взывать к Нему!

Было заметно, что Баракель, гневаясь, получает своеобразное удовольствие, будто ничто не радовало его больше, чем свеженький грешок, который можно заклеймить.

— Да просто убей меня уже, а?

Я перевернулся. Все тело болело. Должно быть, я спал с открытым ртом, потому что, судя по привкусу на языке, крысы всю ночь пользовались им как общественной уборной.

— Как подобное тебе создание вообще могло явиться на свет?..

И тут Баракелю отказало то ли воображение, то ли красноречие.

Я с трудом разлепил один глаз. Дневной свет резанул, словно бритва, просочившись сквозь тяжелые ставни и осветив грязную комнату. Я провел рукой по груди и вспомнил, как кто-то меня толкнул. Раздет? Мой медальон! Я вскочил, причем желудок подскочил даже живее, и едва не уделал спинку кровати. Одежда моя была разбросана по полу. Я неловко ткнул рукой и с облегчением нащупал медальон под рубашкой, которая была на мне от самого Оппена. На этот раз борьба моя не увенчалась успехом, и я выблевал все, что съел накануне, плюс еще явно чей-то чужой обед и мешок резаной морковки, которую точно не ел, — во всяком случае, совершенно не помнил об этом.

— Прикройся, несчастный! Здесь дама.

Я поморщился, услышав голос ангела, шкрябающий гвоздем по доске моей души.

— Аааааабооооже, — только и смог ответить я, вытер рот и попытался выпрямиться, так что голова моя показалась из-за спинки кровати.

На другой стороне, за морем изгаженного белья и серой шерсти, Эмма натягивала поношенные кожаные штаны. Даже в столь деликатном состоянии я не мог не восхититься ее подтянутым, пусть и весьма грязным телом, прежде чем оно скрылось из виду. Она повернулась, застегивая куртку поверх туго перебинтованной груди, на лице были написаны веселье и легкое отвращение. Ей было за тридцать — может, ближе к сорока. Даже несмотря на короткие волосы и сломанный нос, я не мог понять, как раньше не догадался, кто она такая.

— Моя тайна. — Она посерьезнела и схватила себя между ног. — Вякнешь — и я порежу тебя, будешь выглядеть там прямо как я.

Вдруг я понял, что не вижу в ней ничего женского.

— Какие тайны, брат Эммер?

— Именно.

Она кинула мне медную крону, вытащила нож, служивший до тех пор задвижкой в двери, и вышла.

Один среди всего этого разгрома, я задумался. Вот это тетка! Я снова забрался в кровать.

— Нагой, подобно Сатане, и облаченный в грех! — провыл Баракель (по крайней мере, так мне показалось). — Найди священника, принц Ялан, и… — Где-то далеко солнце рассталось с горизонтом, и он заткнулся. Дневной свет уже вовсю лился сквозь ставни, и я натянул одеяло на раскалывающуюся голову. Боль усилилась. Несколько минут я катался по кровати с несчастным видом, хватаясь за виски, потом сообразил, что часть ощущений вообще-то вызвана тем, что спинка кровати колотится об стену из-за чьих-то ударов. Я накрыл голову руками, потом передумал — уж больно мерзким был матрас, ладно, скажем прямо — гаже не бывает. Я просто заткнул уши и понадеялся, что мир оставит меня в покое и что развеселый сосед за стеной наконец утомится. Или сдохнет.

Позже царящая в комнате вонь заставила меня, все еще шатающегося от вчерашней выпивки, доковылять до двери, завернувшись в жиденькое одеяло и прижимая к груди большую часть своей одежды, сапоги и меч. Монету Эммы я тоже прихватил. Великая вещь бережливость. Рубашку я оставил в подарок следующему жильцу — разумеется, предварительно забрав медальон моей матери.

— …трахался лучше некуда. — В дверях соседней комнаты, лицом внутрь, стоял мужчина. Со спины он напоминал старшего из двух наемников, сидевших в нише прошлой ночью. — Ну что, пойдем?

— Скажи им — через час. Я буду готов через час. — Это тот, что помоложе, внутри.

Старший пожал плечами и ушел, закрыв за собой дверь. Женщина в комнате сказала что-то о принце, но я толком не расслышал — дверь помешала. Мужчина — это был действительно тот давешний тип — прошел мимо меня, губы его изогнула легкая улыбка.

До меня дошло, что одежду можно натянуть на себя и не тащить ее в руках. Я оделся, не без труда — очень уж все болело, — и спустился по лестнице.

В баре было уже почти пусто, разве что горстка братьев, дремлющих за столами, уронив голову на руки, и Снорри посередине, атакующий сковородку яичницы с беконом. Рядом с ним сидел темноволосый человек из коридора.

— Ял! — заорал Снорри так громко, что у меня голова опять начала раскалываться, и помахал мне. — Выглядишь паршиво, иди-ка поешь!

Я решил повиноваться и сел за стол на таком расстоянии от его завтрака, какое мог выдержать мой желудок.

— Это Макин.

Он ткнул вилкой с беконом в своего соседа.

— Обалдеть как рад, — сказал я, не чувствуя ничего подобного.

— Взаимно, — вежливо кивнул Макин. — Похоже, в этом заведении клопы — сущие звери.

Он посмотрел туда, где из-под моей распахнувшейся куртки виднелись грудь и живот.

— Вот дьявол!

Меня и правда покусали. Следы зубов Эммы выглядели как большущие оспины.

— Одна женщина сказала, вы с братом Эммером вчера что-то не поделили?

Снорри засунул в рот чуть не полсвиньи и пальцем заправил свисающие лохмотья бекона.

— Этот Эммер ушлый малый, — сказал Макин и закивал. — Шустрый такой, и в голове что-то да есть.

Он постучал себя по лбу.

— Да нет. — Я решил не распространяться. — Все в порядке.

Снорри сомкнул губы и принялся жевать, косясь на мои укусы. Я запахнул куртку.

— Да дело твое, — сказал он, подняв бровь.

— Каждый выбирает свой путь сам, — сказал Макин и потер подбородок.

Я вскочил на ноги — и тут же пожалел о столь резком движении.

— Да чтоб тебя, сижу, понимаешь, и смотрю, как ты жрешь свинью, как… как…

— Свинья? — подсказал Снорри. Он поднял тарелку и соскреб жареные яйца прямо в рот.

— Мне нужно помыться, переодеться во что-то приличное и поесть в сколько-нибудь цивилизованном заведении. — Голова раскалывалась, видимо желая, чтобы я треснул пополам. Я ненавидел весь мир. — Встретимся в полдень у ворот замка.

— Уже полдень!

— В три часа! — крикнул я из дверей и выполз на свет божий.

Солнце взирало с запада на то, как я карабкался по высокому холму к наружным воротам Высокого замка. Я отмылся от дорожной грязи в бане, так, что вода стала черной, постригся, усмирил головную боль порошком, в действенности которого аптекарь торжественно поклялся, заметив, что он также помогает от чумы и водянки. И наконец я купил свежую льняную рубашку, которую без труда подогнали по фигуре, бархатный плащ с опушкой из того, что выдавали за горностая (на самом деле это, видимо, была белка), и посеребренную пряжку. Не то чтобы этот наряд был достоин принца, но в нем я хотя бы сойду за дворянчика, если ко мне не будут слишком приглядываться.

Снорри не явился. Я подумал, не пойти ли одному, но решил, что не стоит. Мало того что иметь телохранителя вроде как престижно, так еще я находил пользу в том, что кто-то охранял мое тело. Особенно псих под два метра ростом, здоровенный и невольно заинтересованный в том, чтобы не дать мне умереть.

Прошло, наверно, еще с полчаса, прежде чем я заметил внизу на широкой улице своего норсийца. Он вел на поводу Слейпнир и Рона, но хотя бы догадался не прихватить с собой никого из братьев.

— Кляч надо было оставить в конюшне.

Я решил, что будет неразумно бранить его за опоздание. Он лишь ухмыльнется и хлопнет меня по спине, будто я шучу.

— Я подумал, что на равнине пешком ходят только нищие. — Снорри хмыкнул и потрепал Слейпнир по шее. — И потом, я привязался к этой старушке, и она честно таскает меня.

— Лучше пусть думают, что у меня где-то неподалеку стоит в конюшне нормальная лошадь, чем тащить к воротам эту парочку на смех караульным.

— Ну…

— Слушай, ладно, притворись, что они обе твои.

И я зашагал вперед, а он последовал за мной на почтительном расстоянии.

Я предстал у Тройных ворот, с полным основанием носящих это имя, перед старшим из облаченных в кольчуги гвардейцев, поставленных там для досмотра потенциальных посетителей. От аристократов ожидается некоторое высокомерие, и долгая служба приучила людей вроде тех, что встретили меня, реагировать на него должным образом. Мой брат Мартус обладал удивительной способностью смотреть сверху вниз даже на самых высоких из подчиненных, да и я сам неплохо с этим справляюсь. Я собрался с силами и принялся излучать презрение. Снорри, конечно, решит, и не без основания, что я никогда не забываю о превосходстве королевской крови (хотя он скажет что-то вроде «у тебя вечно скипетр в заднице»), но он еще не видел меня во всем великолепии.

— Принц Ялан Кендет из Красной Марки, потомок Красной Королевы, двадцатый в очереди наследник Вермильона и всех его владений. — Я помолчал, давая им возможность проникнуться словом «принц». — Я путешествую на север и отклонился от дороги на Рим, дабы засвидетельствовать почтение королю Олидану. К тому же я предложу передать Красной Королеве любую переписку, оставшуюся после недавнего визита моего брата, принца Мартуса.

Впервые в жизни у меня была причина быть благодарным за наше с Мартусом внешнее сходство.

— Добро пожаловать в Высокий замок, ваше высочество.

Стражник, крепкий, уже седеющий дядька, шагнул ко мне, окинул быстрыми черными глазами мой наряд и уставился мне за плечо, словно не понимая, куда делась свита.

— Это срочная поездка. А вот мой личный охранник. Мы остановились в Старом городе, сняли комнаты.

Я специально так сказал, чтобы он решил, что в тех комнатах остались люди.

— Разумеется, принц… — Он нахмурился. — Ялан?

— Да. Ялан. А теперь скажи Олидану, что я здесь, — и поторопись.

Это привлекло его внимание. Немногие опускают титул, когда упоминают короля Олидана лицом к лицу с его гвардейцами. И еще меньше тех, кто обманом пытается добиться встречи с ним. Что ни говори, король Олидан — не самый милый и любезный человек.

— Я немедленно пошлю гонца, ваше высочество. Возможно, вы пожелаете подождать в моей комнате в кордегардии. Я могу отправить человека поставить ваших… лошадей в конюшню.

Я решил, что не стоит просто торчать у стены. Ночь намечалась теплая, но если он заставит нас ждать долго, то придется тут ошиваться на радость зевакам.

— Веди, — сказал я.

Лучше оставаться со своим титулом в гордом одиночестве, чем выставлять его напоказ.

И мы проследовали через ворота к небольшой двери в толстой стене, потом по лестнице наверх. Капитан Тройных ворот жил фактически на чердаке над входом, за устрашающего вида подъемным механизмом и нишами, в которые убирались три подъемные решетки. Комната была чистой, в ней стояли стол и стулья. Я сомневался, что здесь часто принимают заезжих принцев, но, надо понимать, мало кто из них прибывал без предупреждения и без свиты.

Снорри протиснул колени под стол.

— Пиво будет не лишним.

Капитан лишь поднял бровь и покосился на меня. Я кивнул. Естественно, сам я пить не собирался — в то утро я дал клятву трезвости.

— Посмотрим, что я могу сделать, — сказал он и вышел. Вскоре мы услышали, как он орет на лестнице.

— Похоже, все идет как надо.

Снорри потянулся за краюхой хлеба в центре стола и принялся забивать свою бороду крошками.

— Гмммм.

Ему-то было не о чем беспокоиться. Рисковал лишь я. Мне оставалось надеяться, что Олидан поймет: я не настолько важная персона, чтобы брать меня в заложники, и что даже такой холодный и безжалостный человек, каким был, по слухам, король Анкрата, подумает дважды, прежде чем рискнет вызвать недовольство моей бабки. Много чего рассказывали о том, как она сеяла среди соседей страх перед Красной Маркой, причем некоторые из этих способов, пусть и несколько маловероятные, были вполне достойны ночных кошмаров. В любом случае я считал, что риск оправдан, коль скоро я могу освободиться от цепей, связывающих меня со Снорри, и быстренько убраться к себе на юг.

Пиво прибыло — кувшин и к нему две кружки. Я смотрел, как Снорри с удовольствием пьет, и желудок мой проделывал разнообразные акробатические фигуры. Норсиец держался непринужденно, но я видел в глубине его глаз нетерпение. Ему мучительно хотелось продолжать путь, мчаться к побережью, а я пока что лишь задерживал его в Анкрате.

Капитан вернулся через пару часов и сказал, что нас поселят в крепости и что аудиенция, вероятно, состоится вечером следующего дня. Лучше, чем я надеялся.

Мы снова спустились по узким ступенькам ко входу, где капитан препоручил нас заботам разодетого в бархат пажа, и мы наконец вышли из ворот, напоминавших тоннель, и пошли в Высокий замок.

Сразу было понятно, что это работа Зодчих: уродливая, угловатая, основательная. Тысяча Солнц обожгла землю по всей Разрушенной Империи. Во многих местах почва сгорела до скал, а скалы расплавились в стекловидную массу. Но Высокий замок уцелел. То, что Анкраты сделали его своим домом, многое говорило об их характере и намерениях.

Куртина, окружающая комплекс построек — бараки, кузницу, конюшню и так далее, — была построена века три-четыре назад, но возраст самой крепости перевалил, надо полагать, за тысячу лет. Я помню из уроков истории, что Зодчие редко пользовались зданиями подолгу. Они ставили их и сносили, словно простые шатры. Но для строений, не предназначенных стоять долгие века, их здания были на удивление прочны.

Мальчик-паж провел нас к крепости под бдительным взором многочисленных гвардейцев, патрульных на стенах и проходящих мимо рыцарей. Разумеется, их внимание привлекал Снорри: не злополучный принц Красной Марки, снизошедший до посещения их скромного обиталища, но какой-то абсурдно большой норсиец, владелец десяти метров на склоне горы. То ли косы в волосах, то ли ледяной блеск глаз, то ли здоровенный топор за спиной заставили обитателей замка на миг подумать, что оборона пала.

Главная башня стояла на открытой площадке, рядом находились дворы, где учились владеть оружием и ездить верхом. Замок пугающе отличался от дворца в Вермильоне, и, подозреваю, бабушка с радостью согласилась бы поменяться. Это место действительно было создано для войны. Замок, который выдерживал осады и пал по крайней мере один раз: если верить рассказам Снорри, Анкраты — не первые здешние владельцы с тех пор, как людские племена вернулись в отравленные земли.

— Симпатичный замок.

Снорри глазел на здания, пока мы ждали, что откроют огромные ворота из окованного железными полосами дуба.

Замок был высок — что было, то было. Хотя он казался каким-то незаконченным — уж больно внезапно обрывался. Он не сужался кверху и не шел на компромисс с высотой, как обычные башни. Он просто устремлялся вверх, к небу, и казалось, будто, если бы не Тысяча Солнц, он поднимался бы выше и выше, покуда не уперся бы в облака.

— Я видел и получше, — сказал я.

Дверь распахнулась, и мне поклонился один из рыцарей Олидана, облаченный в блестящую кирасу.

— Принц Ялан, для меня большая честь познакомиться с вами. Я сэр Геррант из Трина. — Он выпрямился, и я сделал полшага назад. Очевидно, габариты Снорри оценили и потому отправили встречать нас самого крупного человека, который нашелся. Сэр Геррант был примерно такого же роста и столь же широк в плечах, красивое лицо его пересекал уродливый шрам. Он протянул руку в сторону, приглашая нас войти. Улыбка на рассеченных губах выглядела вполне искренней. — Я провожу вас в ваши покои. Ты тоже иди, Станн. — Он посмотрел на пажа. — Принцу Ялану понадобится кто-то, кто смог бы исполнять его поручения.

Сэр Геррант повел нас вверх по широкому лестничному пролету, потом по нескольким коридорам. Архитектура была какая-то странная, словно тысячу лет назад ее создавали не люди. Повсюду я видел следы более поздних работ, попыток придать этому месту больше человечности. Полы убрали, комнаты расширили, потолки подняли, ввели изгибы и деревянные несущие конструкции, хотя едва ли творение Зодчих нуждалось в укреплении.

— Я имел честь познакомиться с принцем Мартусом во время его визита прошлым летом. — Сэр Геррант открыл очередную дверь и пригласил нас войти. — Вас с ним объединяет удивительное фамильное сходство.

Я прикусил губу, чтобы не сказать гадость, и поморщился. Что правда, то правда — братья на меня похожи, причем чертами, передающимися по отцовской линии, по крайней мере золотистыми волосами. Ростом мы были в бабку, а красотой в мать. Отец наш — низенький невзрачный человек, которого можно было бы принять за обычного клерка, если бы не кардинальская шапка. Однако Мартуса явно ваяли тупым резцом. Дарин был чуть получше. Художник добился совершенства как раз тогда, когда очередь дошла до меня.

Мы пересекли зал, в котором с высокой галереи на нас смотрели дамы. Я заподозрил, что сэру Герранту специально велели показать нас им, но принял условия игры и сделал вид, что ничего не заметил. Снорри, разумеется, открыто пялился, широко улыбаясь. Я услышал, как наверху захихикали и кто-то театрально зашептал: «Не то что очередной заезжий принц, да?»

Моя комната, до которой мы наконец дошли, была вполне приличной и, пусть не столь великолепной, как мог ожидать принц, наносящий визит, оказалась в сто раз лучше любого жилья, в котором я останавливался после спальни Лизы де Вир, — казалось, это было уже целую вечность назад.

— Я провожу вашего человека в комнату для слуг, или это позже сделает Станн, — сказал сэр Геррант.

— Уведите его, — сказал я. — И не давайте вашим людям иметь с ним дело. Он несколько диковат и может их переломать.

Я выставил Снорри в коридор, выразительно пошевелив пальцами. Он не ответил, только улыбнулся так, что мне захотелось его прибить, и потопал за Геррантом.

Я рухнул на стул с мягкой обивкой. Первое удобное сиденье за бог знает сколько времени.

— Сапоги.

Я поднял ногу, паж подошел и стал стягивать с меня сапог. Вот чего мне не хватало в пути — полной праздности. Отец не мог себе позволить много слуг, но, когда у него бывали важные посетители, средства тут же находились. Идеал — это если вы что-то уронили, а служанка тут же это подхватила, не дожидаясь, что вещь упадет на пол, или если у вас что-то зачесалось, достаточно об этом сказать, чтобы вас почесали чьи-то зазубренные ногти.

Сапог соскочил с ноги, и ребенок отошел, потом вернулся за вторым.

— А потом можешь принести мне фруктов. Яблок и груш. И смотри, чтобы груши были из Конквенса, а не те, желтые, из Марана, — это же сплошная каша.

— Да, сэр.

Второй сапог слетел, он унес оба и поставил у двери. Я надеялся, что к утру их начистят, а лучше — заменят более добротной парой. Мальчик открыл дверь и вышел.

— Я принесу фруктов.

— Подожди. — Я подался вперед, сгибая и разгибая пальцы ног. — Тебя же зовут Станн, да?

Мне показалось, что этот малец может быть полезен.

— Да, сэр.

— Фруктов и хлеба. И выясни, где этот принц, возвращение которого все празднуют. Кстати, как его зовут?

— Йорг, сэр. Принц Йорг.

И он исчез, не дожидаясь, что его отпустят, и даже дверь за собой не закрыл.

— Йорг, вот как?

Мне показалось странным, что я вообще подумал об этом. Вчера один из братьев всего лишь упомянул этого потерянного принца, вернувшегося в объятия своего отца. Казалось, весь город Крат охвачен торжествами в честь блудного сына, и каким-то чудом мы нашли единственную таверну в окрестностях Высокого замка, где никто не хотел об этом говорить. Очень странно.

Мое внимание привлекла тень у двери, и я прервал размышления.

— Да?

Что, юный Станн бежал откуда-то, а не куда-то? Человек в дверях не выглядел так уж пугающе, но он, надо полагать, шел по коридору, когда Станн не выдержал и побежал…

Тип, что стоял передо мной, был бы самым неприметным человеком на свете и побил бы по этой части даже моего отца, если бы не тот факт, что каждый сантиметр его открытой кожи — голова, шея и кисти рук — был покрыт татуировками, надписями на незнакомом наречии. Буквы наползали даже на его лицо, толпились на щеках и лбу.

Его появление сопровождалось неловкой тишиной, — разумеется, дома мне захотелось бы проклясть его глаза и потребовать, чтобы он говорил или выметался, причем я помог бы поторопиться с выбором, запустив в него чем-нибудь, что под руку попадется. Однако я слишком много времени провел в дороге, где любой крестьянин мог меня заколоть за брошенный на его сестру взгляд, и мои прежние инстинкты малость заржавели.

— Да?

Хотя, вообще-то, это он должен был объясниться, а не я — спрашивать.

— Меня зовут Сейджес. Я советник короля по… нестандартным вопросам.

— Аллилуйя!

Возможно, не стоило так приветствовать появление человека, выглядевшего язычником, но от радости, что нашел того, кто избавит меня от проклятия, я был готов забыть о мелких недостатках вроде иностранного происхождения и поклонения не тому божеству. В конце концов, Снорри тоже был таким, и, что бы я ни думал о нем вначале, он проявил некоторые отрадные свойства.

— Мне не всегда так радуются, принц Ялан.

Он чуть улыбнулся.

— A-а, но ведь не каждому нужно чудо.

Я поднялся и приблизился к нему — и с удовольствием отметил, что намного превосхожу его ростом. Сейджесу было лет сорок, и надписи у него на макушке я вполне мог прочитать, глядя на него сверху вниз. Ну, то есть мог бы, если бы знал этот алфавит — явно восточного происхождения, возможно юго-восточного. Очень далеко отсюда. Край, где письмена похожи на совокупляющихся пауков. Я раньше видел такое в покоях матери. Сейджес задрал голову, посмотрел мне в глаза — и я забыл о неудобочитаемом шрифте, малом росте и даже о резком запахе специй, только что достигшем моих ноздрей. Вдруг эти совершенно обычные глаза стали единственным, что имело значение. Два созерцающих размышления, спокойные, карие, совсем обычные…

— Принц Ялан?

Я покачал головой и увидел, что проклятый коротышка щелкает пальцами у меня перед носом. Если бы мне не было от него кое-что нужно, я бы пинал его под зад до самых Тройных ворот. Конечно, если бы он не был к тому же колдуном. Не тот человек, которого можно гладить против шерсти. А если по шерсти… если потереть в нужном направлении, как Аладдинову лампу, можно добиться исполнения желаний. По крайней мере, я теперь знал, что он не шарлатан, обходящийся зеркалами, дымом и ловкостью рук.

— Принц Ял…

— Я в порядке. Просто голова закружилась. Заходи. Садись. Мне надо кое о чем тебя попросить. — Я ущипнул себя за переносицу и несколько раз моргнул, возвращаясь к своему креслу. — Сядь. — Я показал знаком куда.

Сейджес встал за высокой спинкой изящного стула, вместо того чтобы последовать моему приглашению. Загорелые пальцы пробежали по темному, почти черному дереву, изучая каждый отполированный до блеска изгиб, словно в поисках смысла.

— Вы — загадка, принц Ялан.

Я предпочел не высказывать свое мнение по этому поводу, хотя очень хотелось выбранить его за дерзость.

— Загадка. Головоломка из двух частей. — Язычник смотрел на меня своими кроткими глазами. Он отпустил стул и пробежал пальцами по лбу, скулам, щекам. Везде, где побывали его пальцы, казалось, татуировки на миг стали темнее, как трещины в плоти, за которыми внутренняя тьма. Он вскинул голову, потом выглянул в коридор. — И вторая часть совсем близко.

— Я бы не ожидал меньшего от человека, который дает советы самому королю Олидану. — Я ослепительно улыбнулся, изображая дружелюбного героя, сохранившего непринужденность обращения. — По правде говоря, я связан каким-то ужасным заклятием с норсийцем, который приехал со мной. Мы связаны магией. Если мы расходимся слишком далеко, с нами происходят плохие вещи. Все, чего я хочу, — это чтобы нас разъединили и чтобы каждый мог снова идти своей дорогой. Тот, кому это удастся, обнаружит, что я весьма и весьма щедрый принц.

Сейджес удивился куда меньше, чем я ожидал. Можно подумать, он уже все это знал.

— Я могу помочь вам, принц Ялан.

— О, слава богу! Ну, любому богу, не суть важно. Ты не представляешь, как тяжко быть прикованным к этому чудовищу, тащиться с ним до самых фьордов. Холод меня совсем не радует. Моя носоглотка…

Сейджес поднял руку и прервал мой треп. Он словно не понимал, что перебивает принца, но что есть, то есть — от облегчения у меня не в меру развязался язык.

— Есть, как это часто бывает, и легкий, и трудный путь.

— Лучше уж легкий, — сказал я, подаваясь вперед: язычник говорил очень тихо.

— Убей другого.

— Убить Снорри? — Я отпрянул. — Но я думал, что если он…

— На каком основании вы это думали, принц Ялан? Разумный человек может бояться некоторых возможностей, но не дает страху превратить возможность в неизбежность. Если кто-то из вас умрет, проклятие умрет вместе с ним и другой может беспрепятственно продолжать свой путь.

— Ох! — Казалось глупым, что я прежде был уверен в таком исходе. — Но я не могу убить Снорри. — Я не хотел его смерти. — Ну, то есть это будет очень сложно. Ты его не видел. А если бы видел — понял бы меня.

Сейджес пожал плечами, едва заметно приподняв их.

— Ты в замке короля Олидана. Если он прикажет кого-то убить, этот человек умрет. Сомневаюсь, что он откажет принцу в убийстве простолюдина. Особенно человека из края льдов и снегов, поклоняющегося первобытным богам.

Мой прежний энтузиазм со вздохом покинул меня.

— Тогда расскажи про трудный способ…

18

Я проснулся в холодном поту в теплой постели. Какое-то время пытался понять, что это за гостиница. Я даже на миг подумал, что рядом может оказаться Эмма, но нащупал только льняные простыни. Тонкий лен. Замок. Я вспомнил — и сел. Была ночь.

Меня преследовали кошмары, один за другим, и сердце мое еще не перестало бешено колотиться, но деталей я не помнил. Ничего, кроме того, что нечто ужасное кралось за мной в темноте, так близко, что я чувствовал на шее его дыхание, чувствовал, как оно хватается за мою рубашку.

— Замок, Ял. Ты в замке.

Мой голос прозвучал слабо, словно я находился в огромном пустом пространстве.

Свеча, которую я оставил гореть, должно быть, давно погасла — даже запаха не чувствовалось. Мне бы кремень и трут — но они остались в седельной сумке в конюшне.

— Ты слишком большой мальчик, чтобы бояться темноты.

Страх в голосе убедил меня, что лучше уж молчать. Я прислушался, нет ли других звуков, кроме моего дыхания. Их не было.

Я бросился на подушку, натянул на себя простыню и, чтобы отвлечься от ночных кошмаров, сконцентрировался на своей беседе с Сейджесом.

— Трудный способ? — переспросил он, словно удивляясь, что я всерьез рассматриваю такую возможность. — Трудный способ состоит в том, чтобы завершить работу заклятия. Любое колдовство есть акт воли, стремящейся к завершению. Желания сильнейших, произнесенные вслух, выведенные на пути, которые их искусство проложило в ткани сущего, становятся подобны живым существам. Заклятие будет виться и изгибаться, покуда не достигнет породившей его цели. Покуда цель существует, заклятие не завершено. Уничтожь цель — и колдовство, связывающее тебя, перестанет существовать.

Я подумал о глазах под маской.

— Убить Снорри, говоришь?

Легкий путь и правда казался легче.

Глаза, мерцавшие за прорезями фарфоровой маски, те же самые глаза наблюдали за мной в кошмарах. У меня мурашки бежали по коже при мысли об этом — даже сейчас. Я хватался за простыни, как ребенок, но даже стальная броня не смогла бы защитить меня от этого ужаса. Убить Снорри?

— Совсем нетрудно, это я могу устроить, мой принц.

Все, что сказал язычник, звучало разумно.

— Нет, честно говоря, не могу. Он стал мне вроде как др… — я прикусил язык, — доверенным лицом.

Сейджес покачал головой, строки на его лице расплылись.

— Это безумие, мой принц. Варвар держит вас в плену заложником собственных устремлений и тащит навстречу ужасной опасности. Мудрый человек, лорд Стоккольм, написал об этом много веков назад. Постепенно узник приучается считать своего тюремщика другом. Вы запутались в его снах, принц Ялан. Пора просыпаться.

И, лежа в немой темноте, имея лишь льняную простыню в качестве средства защиты от безымянного ужаса из Вермильона, который, как я был убежден, стоял в ногах кровати и смотрел на меня, я честно пытался проснуться. Скрипел зубами и пытался снова заснуть или же проснуться — но спасало лишь воспоминание о голосе Сейджеса: «Вам всего лишь нужно обратиться к королю Олидану за защитой. Я сам ему сообщу — и к утру норсиец упокоится в могиле для бедняков, что у реки. Вы проснетесь свободным человеком, готовым вернуться к жизни, из которой вас вырвали. Вольным жить по-прежнему, будто ничего не случилось».

Надо признать, звучало это заманчиво. Даже сейчас. Но мой язык отказывался сказать «да». Возможно, это тоже было симптомом болезни Стоккольма. «Но он… ну, типа верный слуга». И конечно, каким бы я ни был трусом и лжецом, верного слугу я не предам. Разумеется, если это вдруг не потребует честности или отваги или не доставит мне еще каких-либо неудобств. «Понимаю… И все же должен быть другой способ. Ты не можешь ничего сделать? Ты же столько всего умеешь…»

Он снова покачал головой, так медленно, почти незаметно, и я почти поверил, что ему горько.

— Лишь ценой большого риска, мой принц, для себя и для вас. — Он посмотрел на меня своими кроткими глазами, и я тут же почувствовал их притяжение, словно в любой момент он мог утопить меня. — Есть третий способ. Кровь человека, который навлек на вас проклятие.

— Но я не могу… — Мысль о старой ведьме лишала меня присутствия духа, почти так же как то создание из оперы. — Молчаливая Сестра слишком хитра, и бабка трясется над ней.

Сейджес кивнул, словно ожидал подобного ответа.

— У нее есть близнец. Тот, кого судьба может поставить на вашем пути. Кровь близнеца подойдет для нашей цели. Она потушит огонь заклятия.

— Близнец?

Было трудно представить сразу два таких чудовища. Женщина с бельмом казалась единственной в своем роде.

— Ее зовут Скилфа.

— А, мать вашу! — Я слышал о Скилфе. А любой, о ком вы слышали, — уже источник проблем. Это очень важно и выгодно понимать. Злая Колдунья Севера — уверен, я слышал, как бабка называла ее именно так, улыбаясь, будто это хорошая шутка. — Чтоб вас!..

Убить Снорри будет тяжело. Прежде я был рад рисковать его жизнью за деньги в «Кровавых ямах». Но теперь я узнал его, и теперь все виделось несколько в другом свете. Даже «Кровавые ямы». Там же были живые люди, и я не был уверен, что снова смогу спокойно смотреть поединки, зная об этом. Жизнь имеет свойство портить удовольствие преизбытком информации. Юность и правда самое счастливое время, время блаженного неведения.

— Ваша прежняя жизнь, мой принц, вернется.

Моя прежняя жизнь, удовольствия плоти, игорного стола, а иногда и первое прямо на втором. Все это было как-то мелко и балансировало на острие ножа Мэреса, но иногда мелкое — это все, что нужно. В глубоком и потонуть недолго.

— Утро вечера мудренее, — сказал я.

А вот заснуть не смог. Я лежал в холодном поту от страха и смотрел в ночь. Смерть Снорри, уничтожение чудовища, кровь Молчаливой Сестры или ее северного близнеца. Любой путь был трудным, каждый по-своему.

— Просите у короля голову норсийца, — сказал мне Сейджес. — Так проще всего. — «Разве тебе не ближе всего именно простое? — вот что, как мне казалось, было написано у него на ладонях. — Разве ты не умеешь убегать от забот?»

Впрочем, если бы я умел убегать, то знал бы, где эта гребаная дверь. Обычно с такими задачами я справляюсь, планирую пути отступления и прикидываю места и сроки. Но когда язычник ушел, на меня навалилась страшная усталость и я камнем рухнул в постель.

«Убить норсийца». Каждый раз, когда он это повторял, слова казались все более разумными. В конце концов, это спасет Снорри от знания о том, что его близкие мертвы. Все, что у него было до сих пор, — это долгий путь к худшей новости на свете. Разве он не приветствовал битву, словно старого друга, желая обрести смерть? «Убить норсийца». Я уже не понимал, кто из нас это сказал — я или Сейджес.

Я сидел в большом мягком кресле, глядя на язычника, выслушивая его истины. Сидел раньше? Все еще сидел? Теперь я сидел напротив него, а он стоял позади стула с высокой спинкой, пробегая пальцами по резьбе, словно перекладины были струнами арфы, из которых он мог извлечь мелодию. «Значит, ты попросишь его голову». Не вопрос. Эти кроткие глаза смотрели на меня по-отечески. Отец и друг. Хотя, видит Бог, не мой отец: того вообще мысль об отцовско-сыновних отношениях приводила в замешательство.

Да. Сейджес был прав. Я начал проговаривать вслух: «Я попрошу его…»

Из груди Сейджеса вышло острие меча. Не обычного, а такого, что сверкал подобно заре, подобно стали, раскаленной добела. Сейджес опустил глаза в изумлении, а острие продолжало выходить, покуда не показалось сантиметров на тридцать.

— Что?

Кровь текла из уголков его рта.

— Это не твое место, язычник.

Крылья распахнулись у него за спиной, словно его собственные. Белые крылья. Белые, словно летние облака, с орлиными перьями, достаточно широкие, чтобы поднять человека в небеса.

— Как?

Сейджес захлебывался кровью, которая текла у него теперь с подбородка.

Меч убрался назад, и язычник поднял голову, лицо — гордое и какое-то нечеловеческое, как у мраморных статуй греческих богов и римских императоров.

— Он — владыка света.

И клинок, мелькнув, снес голову язычника, как коса срезает траву.

— Проснись! — Это не был голос ангела, возвышающегося над трупом Сейджеса. Голос шел из-за пределов замка, громче, чем могло показаться возможным, достаточно громко, чтобы сокрушить камень. — Проснись!

Бред какой-то.

— Что…

— Проснись!

Я заморгал. Снова заморгал. Открыл глаза. Вместо темноты — рассветные сумерки. Я сел, все еще обмотанный простыней поверх мокрого от пота тела. Позади призрачно-бледных кружевных занавесок небо на востоке светлело.

— Баракель?

— Низкородный кузнец снов возомнил, что сможет запятнать повелителя света? — Баракель, похоже, издевался. Потом посерьезнел. — Я вижу позади него руку. С более смертоносным прикосновением. Синие пальцы. С…

— Э-это был ты? Но ты такой… в общем, такой зануда.

Я выскользнул из постели, все тело болело, будто я ночь напролет боролся с берберийской обезьяной. Комната была пуста, ангел снова вещал в моей голове.

— Я говорю голосом, который мне дал ты, Ялан. Я ограничен твоим воображением, мне придало форму твое тщеславие. Любая твоя ошибка делает меня меньше, а их много. Я…

Горящий край солнца оторвался от горизонта, заливая лес золотым светом. И тишина была золотой. Баракель наконец исчез. Я вернулся в удобное кресло, натянув штаны, но понял, что сидеть в нем не хочу. Я посмотрел на стул со спинкой и представил Сейджеса таким, каким он был в моем сне, с отрубленной, падающей головой. Он хотел, чтобы я отдал приказ об убийстве Снорри. Аргументы у него были вполне здравые, но, хотя за карточным столом я проиграл больше денег, чем выиграл, я провел там достаточно времени, чтобы понимать, когда со мной играют.

К тому времени как я умылся и оделся, на востоке день вышел на сцену, петухи запели, люди занялись своими делами, и за стенами Высокого замка проснулся город Крат. Робкий стук оторвал меня от размышлений у окна.

— Что?

— Это Станн, ваше высочество. — Пауза. — Вам помочь одеться, или…

— Иди и приведи сюда моего викинга. Мы позавтракаем в самом лучшем заведении.

Паж ускакал прочь, звук его шагов постепенно стих. Я сел на кровати и достал медальон. Пустые гнезда проданных камней смотрели на меня с немым упреком. Все верно. Правосудие слепо. Любовь слепа. Еще за один камень я смогу добраться до Вермильона в удобной карете. Еще одним расплачусь за вино и хорошую компанию. Еще два будут смотреть, как я уезжаю, как оставляю друга в могиле для бедняков и возвращаюсь на мелководье. Интересно, видел ли Баракель мою душу, когда смотрел на меня? Как она выглядела? Я каждый день продавал ее частицу, покупая себе возможность быть трусом.

— И все же, — сказал я себе, — лучше долгая презренная, наполненная удовольствиями жизнь, чем скоропалительный героизм и скоропостижная смерть. И лишь потому, что один человек обыгрывает другого, не следует считать, что это неверный путь для них обоих.

Я подумал о холодном Севере, вспомнил, какие ужасы рассказывал о нем Снорри, и вздрогнул.

— Ял! — Снорри заполнил собой дверной проем, а ухмылка заполнила его лицо. — После одинокой ночи на шелковых простынях ты выглядишь хуже, чем после ночи в «Ангеле», поборовшись со своим кусачим дружком.

Позади него в коридоре мялся Станн, пытаясь как-то обойти его.

Я встал.

— Пошли. Мальчик отведет нас туда, где мы сможем позавтракать.

И мы пошли за Станном, который трусил впереди, в то время как мы легко поспевали за ним шагом.

— Можно распорядиться, чтобы еду принесли в ваши комнаты, милорды.

Он сказал это через плечо, переводя дух.

— Мне нравится в компании, — сказал я. — И для тебя, мальчик, я — королевское высочество. А он… хаульдр. К таким следует обращаться: «Эй, ты!»

— Да, ваше королевское высочество.

— Вот так-то лучше.

Еще коридор, еще поворот, и мы вышли из-под арки в приличных размеров зал с тремя длинными столами. За двумя ели мужчины, судя по всему гости или довольно важные персоны из замка. Не королевских кровей, но и не простолюдины. Станн показал на свободный стол.

— Ваше королевское высочество.

Он поднял глаза на Снорри, прикусил губу, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и сомневаясь, допустимо ли человеку ранга Снорри сидеть за столом.

— Снорри будет есть со мной, — сказал я. — Особое распоряжение.

Станн с облегчением вздохнул и показал нам наши стулья.

— Я буду яичницу с солью и щепоткой черного перца и рыбу. Сельдь, макрель, что-нибудь копченое. Викинг, наверно, будет свинью, наполовину забитую.

— Бекон, — кивнул Снорри. — И хлеб. Чем чернее, тем лучше. И пиво.

Мальчик убежал, повторяя заказы быстро-быстро.

Снорри откинулся на стуле и душевно так зевнул.

— Как спалось? — спросил я.

Он ухмыльнулся и посмотрел на меня понимающе.

— Снилось странное.

— Что странное-то?

— Каждую ночь — дочь Локи. Если появление во сне Аслауг кажется чем-то обычным, можешь считать, что это и есть странное.

— Попробую.

— Низенький человек, весь покрытый письменами, всю ночь убеждал меня убить тебя с утра. По крайней мере, большую часть ночи, покуда Аслауг не сожрала его.

— А-а.

Мы посидели молча, пока слуга не принес две бутыли пива и краюху хлеба.

— Ну и?..

Я не на шутку напрягся. Между нами, рядом с хлебом, лежал острый нож.

— Я не захотел.

Снорри разломил краюху пополам.

— Хорошо.

Я с облегчением вздохнул.

— Лучше подождать, пока выберемся из замка, а потом уже сделать это. — Он впился зубами в хлеб, чтобы спрятать усмешку. — А ты? Ты-то как спал?

— Примерно так же.

Но Снорри уже утратил интерес, взгляд его был прикован к дверям.

Я повернулся и увидел молодую женщину — высокую, стройную, но сильную. Она не была красавицей в общепринятом смысле, но что-то в ней наполнило мою голову отнюдь не обыденными мыслями. Я смотрел, как она приближается уверенными шагами. Высокие скулы, выразительные губы, рассыпавшиеся по плечам темно-рыжие кудри. Я встал и приготовился к поклону. Снорри остался сидеть.

— Миледи. — Я смотрел ей в глаза. Необычные глаза, зеленые, излучающие больше света, чем они поглощали. — Принц Ялан Кендет к вашим услугам. — Я махнул рукой в сторону стола. — Мой слуга Снорри.

На женщине было простое платье, но продуманный крой и элегантность говорили о ее богатстве.

— Катрин ап Скоррон. — Она перевела взгляд с меня на Снорри, потом обратно. Акцент подтвердил догадки о ее тевтонском происхождении. — Моя сестра Сарет составит вам компанию за обедом.

Я широко ухмыльнулся.

— Буду счастлив, Катрин.

— Тогда хорошо. — Она окинула меня взглядом. — Хорошего вам визита и безопасного дальнейшего путешествия, принц!

Катрин развернулась, взмахнув юбками, и направилась в сторону коридора. Ничего в ее тоне и выражении бледного лица не подсказывало, что она думала, будто ее сестра будет рада моему обществу. А судя по красноте вокруг глаз, не исключено, что девушка недавно плакала.

Я наклонился к Снорри.

— Видно, между сестрами разногласия! Старшая сестрица будет обедать с принцем, и младшая из-за этого не находит себе места. — В таких вопросах инстинкты редко обманывают меня. Прекрасно знаю, как работает сестринское соперничество. Снорри нахмурился — его явно тоже коснулось чудище с зелеными глазами. — Не жди меня!

И я рванул за девушкой.

Меня схватила за запястье огромная лапища — и между нами пробежали искры. Впрочем, чтобы остановить меня, этого оказалось достаточно.

— Не думаю, что приглашение было такого рода.

— Чушь! Знатная дама не разносит приглашения. Она послала бы пажа. Здесь больше чем просто приглашение!

Варвару простительно не знать тонкостей придворного этикета.

Катрин подошла к дверям. Что правда, то правда, она не крутила призывно задом, как обитательницы заведений вроде «Ангела», но я не считал ее из-за этого менее соблазнительной.

— Верь мне — я знаю жизнь в замках. Это моя игра.

И я поспешил за ней.

— Но ее рука… — крикнул Снорри вслед мне. Что-то про повязку.

Я хмыкнул. С ума сойти, норсиец, родившийся в хижине, поучает меня, как вести себя с женщинами из замка! Она пришла без охраны или дуэньи и вот так вот просто смотрела на принца.

— Катрин. — Я поймал ее в коридоре в нескольких метрах от зала. — Не убегайте.

Я заговорил низким обольстительным голосом и положил руку на ее зад, почувствовав сквозь слои тафты, какой он гладкий и твердый.

Она развернулась со скоростью, какую я счел бы невозможной в таком наряде, а потом весь мир превратился в белую вспышку боли.

Я всегда считал, что расположение мужских тестикул красноречиво опровергает мнение, что человеческое тело — разумная конструкция. Миниатюрная девушка, удачно приложив колено, может обратить героя перевала Арал в беспомощное существо, страдающее, способное лишь кататься по полу, едва успевающее глотать воздух между вспышками боли, — ну, Бог тут явно что-то не продумал. Да уж.

— Ял!

На фоне белой вспышки нарисовалась темная фигура.

— Ял!

— Уйди… на хрен… — Сквозь зубы. — И дай… мне… сдохнуть.

— Ну, просто ты перегородил коридор, Ял. Я бы тебя поднял, но… сам знаешь. Станн, позови какого-нибудь гвардейца, и унесите принца в его комнату, хорошо?

Я смутно почувствовал какое-то движение. Мои пятки волочились по каменному полу, и где-то там топал Снорри, жизнерадостно болтая с теми, кто меня тащил.

— Полагаю, вы друг друга не поняли. — И он хмыкнул. Хмыкнул! Согласно кодексу, когда один мужчина получил столь постыдную рану, все остальные обязаны проявить сочувствие, а вовсе не ржать. — Думаю, на юге такие вопросы решают иначе.

— Я был не в форме, — выдавил я.

— Знаю я тебя; похоже, до форм ты как раз успел добраться! Разве ты не видел черную повязку на руке? Девушка в трауре! — Он опять хмыкнул. — А то отделала бы тебя и не так. Она что надо. Я сразу понял, как ее увидел. Возможно, северная кровь.

Я лишь застонал и дал дотащить меня до комнаты.

— Ну уж нет, сестрица ее мне и даром не сдалась. Она небось и вовсе чудовище.

Меня положили на кровать.

— Осторожно, ребята, — сказал Снорри. — Осторожно.

Впрочем, он по-прежнему воспринимал все как-то уж слишком жизнерадостно.

— Чертова сука из Скоррона! Ай! — Меня захлестнула новая волна боли. — Войны начинались и по меньшему поводу.

— Ну, вообще-то ты и так на войне, разве нет? — Стул заскрипел, когда Снорри опустился на него. — Вот те парни, которых ты уделал на перевале Арал, они же были из Скоррона?

Поймал меня, ага.

— Жаль, что я еще пятьдесят человек не прикончил!

— В любом случае сестрица даже еще посимпатичнее будет.

— А ты вообще откуда знаешь?

Я попытался перевернуться — и не смог.

— Видел их вчера на балконе.

— Да? — Я все-таки перевернулся, но что толку-то? — Ну и пускай подавится.

Я посмотрел на Снорри неодобрительно — насколько это возможно, если глаза прищурены.

Снорри пожал плечами и откусил от груши, которую стянул с моего прикроватного столика.

— Если хочешь знать мое мнение, говорить вот так о королеве — опасно.

И все это с полным ртом.

— О королеве? — Я снова отвернулся лицом к стене. — Вот это да!

19

Я ковылял вслед за Станном, который вел меня в личные покои королевы Сарет. Я удивился, что встреча была намечена у нее, но не сомневался, что ее добродетель хорошо охраняется.

Особенно меня поразило, что мы шли туда низом, спустились по лестнице в длинный коридор, по обе стороны которого были переполненные склады кухонной утвари и припасов, но ведь я сам велел Станну вести меня кратчайшим путем, учитывая, что шагать мне приходилось весьма осторожно. Мы прошли по узкой лестнице, явно предназначенной для слуг, доставляющих еду в королевские покои.

— Королева просит вас быть осмотрительным, если начнут просить о визитах, — сказал Станн, высоко поднимая фонарь в длинном коридоре, лишенном окон.

— Ты знаешь, что такое осмотрительность, мальчик?

— Нет, сэр.

Я фыркнул. Уж не знаю, что он проявил сейчас — невежество или ту самую осмотрительность.

Станн постучал в узкую дверь, в тяжелом замке повернулся ключ, и мы вошли. Я лишь через пару секунд понял, что королева сама отперла дверь. Сначала я решил, что это сделала ее камеристка, но, когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня, все стало ясно. Камеристка никогда бы не надела такое пышное платье, да и сходство Сарет с ее сестрой было совершенно очевидно. Ей было, наверно, лет двадцать пять; чуть пониже сестры, лицо мягче и отмечено более классической красотой: полные губы, волнистые волосы глубокого медного оттенка. У нее тоже были зеленые глаза, но без того особенного внутреннего свечения, как у Катрин.

Еще я заметил то, что ни одно платье, даже размером с целую палатку, не могло скрыть: то ли королева Сарет недавно проглотила целого поросенка, то ли была уже на сносях.

— Можешь показать принцу Ялану его кресло и налить ему вина, Станн, потом уходи, и живо. — Она сделала выразительный жест рукой.

Парнишка взбил мне подушку в большом кресле, должным образом удаленном от кресла королевы, — оно стояло в противоположном углу. Вообще-то, единственным правильным решением было бы убрать меня в коридор — не пристало королеве находиться в личных покоях наедине с чужим мужчиной, особенно если этот мужчина — я.

Я подошел к креслу, поправил подушку и осторожно сел.

— Вы здоровы, принц Ялан?

Искренняя забота нарисовала морщинки на ее гладком лбу.

— Да, просто… — Я устроился поудобнее. — Просто старая рана, моя королева. Иногда она дает о себе знать. Особенно если я слишком давно не сражался.

Рядом со мной Станн сжал губы и наполнил серебряный кубок на столике из высокого кувшина. Выполнив свои обязанности, он удалился через дверь для слуг, и тихий стук его шагов вскоре смолк. Я подумал: если меня вдруг найдут здесь, вот так, без сопровождения, моя жизнь будет зависеть от того, что захочет рассказать королева. Казалось маловероятным, что она признает двусмысленный характер приглашения, и я был уверен, что ее злая младшая сестрица нарисует нелестную картину того, как я делал ей авансы, если все это дойдет до Олидана. Я решил при первой возможности исчезнуть.

— И как вам Анкрат, принц Ялан?

У Сарет был более заметный тевтонский акцент, чем у ее сестры, и он напомнил мне крики скорронских патрулей, пытавшихся выследить меня на перевале Арал. Это отнюдь не способствовало моему спокойствию.

— Прелестная страна, — сказал я. — И город Крат очень впечатляет. Когда мы прибыли, празднества были в полном разгаре.

Она нахмурилась и поджала губы. Очевидно, я задел ее за живое. Беременная или нет, она была очень хорошенькой.

— Скоррон красивее, и Айзеншлосс — крепость получше этой. — Похоже, она не осознавала, что мы, люди Красной Марки, считаем скорронцев смертельными врагами. Ничего, что я давно стал поборником идеи заниматься любовью, а не войной, хотя от одной до другой часто всего лишь шаг. — Но вы правы, принц Ялан, Анкрат не лишен достоинств.

— В самом деле. Однако боюсь, моя королева, что я здесь несколько не у дел. Полагаю, было бы более уместным обсудить эти вопросы днем при дворе. О вашей красоте говорят повсюду, и люди могут превратно истолковать мои намерения, если узнают, что…

В обычной ситуации я был бы счастлив наставить рога любому мужчине, достаточно глупому, чтобы оставить женщину вроде Сарет неудовлетворенной… Но Олидан Анкрат? Нет. И потом, ее беременность и мое нынешнее состояние способствовали уменьшению моей заинтересованности данной возможностью.

Лицо Сарет исказило отчаяние, нижняя губа задрожала, и, тяжело поднявшись с кресла, она поспешила ко мне и опустилась на колени рядом с моим.

— Простите меня, принц Ялан! — Она взяла мои темные мозолистые руки в свои, белые и тонкие. — Это просто… просто… мы все были так потрясены прибытием этого ужасного мальчишки.

— Мальчишки?

Я две ночи толком не спал и сейчас соображал туговато.

— Йорга. Сына Олидана.

— А, потерянного принца, — сказал я. Чувствовать ее руки было приятно.

— Лучше бы он и не находился вовсе.

И я заметил стальной блеск в ее красивых заплаканных глазах.

Внезапно даже мой невыспавшийся мозг отказался отрицать проблему. Этот принц не мог быть сыном Сарет, она слишком молода… Значит, вторая жена, готовая вот-вот родить того, кто, как ей мечталось, станет наследником?

— А-а! — Я подался вперед, глядя на ее живот. — Понимаю, это возвращение может создать для вас трудности. — (Ее лицо снова исказилось от горя.) — Ну-ну, не плачьте, моя королева.

И я осторожно погладил ее на правах образцово-показательного героя, утешающего даму в беде, и пробежался пальцами по ее чудесным волосам.

— Почему, собственно, мальчишка не мог и дальше бродить невесть где? — Сарет подняла мокрые ресницы.

— Мальчишка, говорите? — У меня были причины думать, что принц уже взрослый. — Сколько ему лет?

— Ребенок! Неделю назад ему исполнилось тринадцать. Совершенно неуправляемый. Теперь он вырос и… — Снова поток слез, и девушка зарылась лицом в мое плечо. — Сколько от него горя! Хаос в тронном зале.

— Трудный возраст. — Я с умным видом кивнул и привлек ее ближе. Это инстинкт. Я ничего не могу с собой поделать. Она изумительно пахла — сиренью и жимолостью, и беременность наполнила не только ее живот — ее корсет изобиловал щедрыми дарами природы.

— У меня на родине вас называют Аральским дьяволом, — сказала она. — Красным Принцем.

— Правда? — Я повторил, убрав удивленные интонации: — Правда.

Она кивнула, не отрываясь от моего плеча.

— Сэр Карлан выжил в битве, в которой вы сражались, и бежал на Север. При дворе он рассказал, как вы бесстрашно бились — как безумец, сокрушая одного за другим. Сэра Горта тоже. Сэр Горт был сыном двоюродного брата моего отца и довольно известным воином.

— Ну… — Я понял, что некоторые истории имеют свойство разрастаться, да и слишком сильный страх иной раз выглядит как полное его отсутствие. В любом случае королева сделала мне подарок, которым я был обязан воспользоваться. — Мой народ действительно называет меня героем перевала. Я подумал, что вполне уместно, если скорронцы называют меня дьяволом. Буду носить это имя с гордостью.

— Герой. — Сарет хлюпнула носом, вытерла глаза, приложила тонкую руку к моей груди. — Вы могли бы помочь.

Тихие слова, почти шепот, и достаточно близко к моему уху, чтобы по мне прошла сладкая дрожь.

— Конечно, конечно, милая леди. — Я заставил себя остановиться, пока не наобещал слишком много. — Как?

— Он зарвался, этот Йорг. Нужно поставить его на место. Естественно, он слишком знатен, чтобы кто-либо мог дать ему урок, какого он заслуживает. Но другой принц мог бы бросить ему вызов. Ему придется принять вызов принца.

— Ну…

Я втянул ноздрями ее запах и накрыл ее руку своей. Перед глазами встали картины погони за мальчишками с ведрами в коридорах оперного театра. Я тогда раздал немало тумаков! Оборванный тринадцатилетний мальчишка-принц, вернувшийся с протянутой рукой после месяца нищей дорожной жизни, — голод победил его гордость, и он вернулся домой, к папочке… Я мог представить, как задам ему трепку. Особенно если это поможет расположить к себе его прелестную мачеху.

Сарет прижалась теснее, губы были у самой моей шеи, полные груди прильнули ко мне.

— Скажите, что сделаете это, мой принц.

— Но Олидан…

— Он стар и холоден. Теперь, исполнив свой долг, он почти не видит меня. — Ее губы коснулись моей шеи, рука скользнула к животу. — Скажите, что поможете мне, Ялан.

— Разумеется, леди.

Я прикрыл глаза, давая ей сделать то, что она хотела. Надавать тумаков зарвавшемуся высокородному мальчишке будет забавно, и когда я расскажу об этом в Вермильоне, принц Йорг подрастет, и моя аудитория забудет, что, когда я преподал ему урок, он был еще ребенком.

— Я не буду возражать, если вы его раните.

Она прошлась двумя пальцами по застежке моей рубашки, игриво скребя по пуговицам.

— Всякое бывает, — пробормотал я.

Это оказалось в своем роде пророчеством: слова вдохновили Сарет на более решительные действия, и рука ее скользнула мне в штаны.

Как вам скажет любой мужчина, раненный в стратегические места, от пинка в пах невозможно оправиться сразу и может пройти несколько дней, прежде чем драгоценности принца будут снова пригодны для осмотра. Слишком торопливые прикосновения Сарет пробудили уже угасшую было боль, и, должен признать, я довольно тонко вскрикнул. Возможно, даже… по-девичьи. Что вполне объясняет, почему телохранители королевы решили вломиться в запертую на задвижку дверь и спасти свою подопечную от кого бы то ни было.

Страх — отличное обезболивающее. Во всяком случае, внезапное появление двух устрашающего вида бойцов в анкратской форме и с обнаженными клинками живо избавило меня от боли в яйцах. Катапульта едва ли выкинула бы меня из кресла резче, и я промчался по лестнице для слуг быстрее, чем можно сказать слово «адюльтер», захлопнув за собой дверь.

Я прибежал к себе, тяжело дыша и все еще в панике. Снорри больше не сидел в кресле, которое я ему предложил, он валялся на кровати.

— А быстро ты!

Он поднял голову.

— Видимо, нам пора уезжать, — сказал я, высматривая свои пожитки и понимая, что их у меня и нет.

— А что?

Снорри спустил ноги с кровати и сел, мебель тревожно скрипнула.

— Ну… — Я высунулся в коридор, проверяя, не идут ли гвардейцы. — Я, кажется, поимел…

— Королеву? — Снорри встал, и я вновь остро ощутил, насколько он выше меня. — Кто тебя видел?

Он говорил уже сердито.

— Два гвардейца.

— Ее охрана?

— Да.

— Она купит их молчание. Все будет забыто и похоронено.

— Я просто не хочу, чтобы меня тоже похоронили.

— Все будет путем.

Я видел, что он думает о той встрече с королем Олиданом, обо всем, что я наплел касательно его врагов и тяготеющего над нами проклятия.

— Думаешь?

— Да. — Он кивнул. — Идиот!

— Нам все равно надо уезжать. Правда. Я вчера ночью говорил с королевским магом, и он не то чтобы уж очень помог…

— Ха! — Снорри снова с грохотом сел. — Эта старая ведьма сновидений! Придется искать помощи где-то еще, Ял. Его сила сломлена. Мальчишка разбил тотем Сейджеса пару дней назад. Что-то типа стеклянного дерева. Йорг гонял его по тронному залу. Куски валяются повсюду!

— Где… где ты все это узнаешь?

— Я говорю с людьми, Ял. Пока королева затыкает тебе уши языком, я слушаю. Принц Йорг лишил Сейджеса силы, причем основательно. Должен быть другой колдун или ведьма, что сможет нам помочь. Не может быть, чтобы Сейджес оказался единственным на всю страну. Нужно, чтобы король Олидан дал совет, если мы хотим избавиться от заклятия.

— А-а!

— А?

— Я обещал Сарет угомонить этого мальчишку-принца. Надеюсь, это не испортит отношения с королем Олиданом. Если он трясется над ребенком, будут проблемы.

— Зачем? — Снорри посмотрел на меня и развел руками. — Зачем тебе это?

Его топор лежал у кровати, и я аккуратно задвинул его ногой подальше, ну, на всякий случай.

— Ты видел королеву? Как я мог ей отказать?

Снорри покачал головой.

— В жизни не видел мужчины, который так плохо разбирается в женщинах и так им подвластен.

— Так вот, этот мальчик. У нас будут неприятности, если я его немножко проучу? Раз уж ты знаешь все, что надо знать об Анкрате.

— Ну-у, отец сына не любит. Я это точно знаю.

— Уже легче.

Я достаточно расслабился, чтобы опуститься в кресло.

— И я знаю, что ты храбрый человек, Ял, и герой войны…

— Да…

— Но я бы не был так уверен, что надрать уши этому принцу Йоргу — хорошая идея. Ты вчера видел его в «Ангеле»?

— В «Ангеле»? О ком ты говоришь?

— В «Падающем ангеле». Я знаю, что ты был занят другим, но, должно быть, все же заметил, что там торчала вся его банда. Братья.

— Чего?

Я попытался встать, но стул крепко держал меня.

— Принц был там, знаешь? В углу, с сэром Макином.

— Боже!

Я вспомнил его глаза.

— И трахал Салли в комнате по соседству с твоей. Было слышно. Милая девушка, из Тоттена, что к югу от Лура.

— Боже правый!

Я-то думал, что спутнику Макина как минимум лет восемнадцать. И ростом он не меньше ста восьмидесяти.

— И разумеется, ты знаешь, что заставило его снова уехать так скоро после возвращения в Высокий замок?

— Напомни.

Я думал, смертельная вражда с повелителем сновидений может кого угодно отправить в длительное путешествие.

— Он убил лучшего бойца короля, капитана гвардии сэра Галена. Это по нему носит траур сестра Сарет.

— Хочешь сказать, он ему не мед отравил?

— Поединок.

— Уезжаем, — сказал я уже из коридора.

20

Ни у кого не было приказа арестовать заезжего принца, прогуливающегося по городу верхом, прежде чем явиться ко двору. Мы забрали Рона и Слейпнир и поскакали в Крат. И дальше. Ехать было страшно неудобно, и я постоянно ерзал в седле, подыскивая более удобное положение и проклиная всех скорронцев, особенно их треклятых женщин.

— И у обеих глаза слишком близко посажены… И вообще, мне никогда не нравились рыжие, и, уверен, та, что помоложе…

— В ней что-то есть, в этой Катрин, — перебил меня Снорри. — Думаю, что она далеко пойдет и многое совершит. По ней видно.

— Если она тебе так приглянулась, надо было к ней подъехать. — Боль заставляла меня злить его, чтобы хоть так отвлечься. — Может, она как раз любит пожестче.

Снорри пожал плечами и покрутился в седле, когда мы выехали на дорогу, ведущую в Рим.

— Она еще ребенок, а я женатый человек.

— Семнадцать-то ей точно есть. И я думал, что вы, викинги, живете по корабельным законам.

— По корабельным законам?

Снорри поднял бровь. Город Крат теперь казался просто пятнышком в воздухе.

— В том смысле, что на корабле нет законов.

— Ха! — Он чуть прищурился. — Мы такие же люди, как все. Кто-то хороший, кто-то плохой. По большей части — ни то ни другое.

Я присвистнул.

— А сколько тебе вообще лет, Снорри?

— Тридцать. Наверно.

— Тридцать! Когда мне будет тридцать, надеюсь, я не перестану радоваться жизни.

Он снова пожал плечами и чуть улыбнулся. Снорри толком не обиделся. Что вообще-то хорошо.

— Там, куда мы едем, дожить до тридцати — уже непростая задача.

— Есть хоть что-нибудь хорошее на этом Севере? Ну, хоть что-нибудь? Что-то такое, чего я не могу найти в теплых краях?

— Снег.

— Снег — это плохо. Это просто холодная вода, которая сошла с ума.

— Горы. Горы красивые.

— Горы — это неудобные куски камня, которые мешаются на дороге. И потом, если уж горы, то пусть это будут Аупы, что у меня на родине.

Мы с минуту скакали молча. Движение на дороге стало менее оживленным, но на длинных прямых отрезках все еще попадались повозки, всадники и даже пешие путники.

— Моя семья, — сказал он.

И хоть я и не претендую на мудрость, мне хватило ума промолчать в ответ на это.

Лето, запоздало приветствовавшее нас в Анкрате, сошло на нет по мере продвижения на север. В городке Хофф, среди готовых к жатве полей, в день, уже очень похожий на осенний, Снорри повел нас на восток от дороги на Рим.

— Мы могли бы сесть на корабль в порту Конахт, — сказал я.

— Людей истинного Севера в Конахте не любят, — ответил Снорри. — Мы слишком часто наносили им визиты.

Он погнал Слейпнир по неухоженной заросшей тропе, ведущей на восток, к горам северного Геллета.

— Думаешь, тертанцы лучше?

— Ну не то чтобы лучше, — признал норсиец, — но в Маладоне нас примут несколько теплее.

— Их вы реже навещали?

— Мы там останавливались. В Маладоне наймем корабль. У меня там родня.

— Хорошо бы, а то тащиться дальше на восток не хочется. — К востоку от Маладона был Ошим, а туда никто не ездил. В Ошиме Зодчие некогда соорудили колесо, и с тех пор любая сказка, после которой снятся кошмары, начинается: «В стародавние времена, неподалеку от Ошимского колеса…»

Снорри кивнул с серьезным видом.

— Маладон. Сядем на корабль в Маладоне.

Горы перебросили нас через осень прямо в зиму. Скверные были времена, хоть мы и закупились в Хоффе теплой одеждой и провизией. Я платил, торгуясь больше, чем обычно, так как понимал, что кусочки серебра могли вымостить мой путь домой, в теплый Вермильон.

Среди геллетских гор мне страшно не хватало той роскоши, которую мы едва вкусили в ту единственную ночь в Высоком замке. Даже вонючие койки «Падающего ангела» были сущим раем по сравнению с ночлегом на голых скалах под пронизывающим ветром на склоне какой-то безымянной горы. Я предложил Снорри более долгий, но менее трудоемкий путь через Красный замок. Мерл Геллетар, тамошний герцог, был племянником моей бабки и из долга перед семьей помог бы нам.

— Нет.

— Какого черта?

— Слишком далеко в объезд.

Снорри раздраженно бормотал — для него это было необычно.

— Это не причина.

Он всегда сердился, когда врал.

— Нет.

Я подождал.

— Аслауг предупреждала, что туда нельзя.

— Аслауг? Разве Локи не называют отцом лжи? А она его дочь… — Я помолчал, думая, что Снорри сейчас начнет это отрицать. — Значит, тогда она… ложь?

— В этот раз я ей верю.

— Гммм.

Мне не понравилось, как это прозвучало. Когда ваш единственный попутчик — псих под два метра ростом, да еще и с топором, узнать, что он почти поверил в демона, нашептывающего ему в ухо на закате, — не то, что может поспособствовать крепости ваших нервов. В любом случае спорить я не стал. Баракель говорил мне с утра ровно то же самое. Возможно, когда ангел опять зашепчет мне на рассвете, я ему поверю.

Той ночью я видел во сне Сейджеса, кротко улыбающегося про себя, глядя на доску, по которой двигали меня — с белого квадрата на черный, с черного на белый, из тьмы на свет… Снорри был рядом, его тоже двигали, и все вокруг нас были фигурами в тени, перемещающимися согласно хитроумному замыслу. Серая рука толкала пешки вперед. Я почувствовал прикосновение Молчаливой Сестры и шагнул с черной клетки на белую. За ней высилась другая тень, много выше, глубокого алого цвета, — Красная Королева вела самую долгую игру. Мертвая черная рука потянулась через всю доску, высоко над ней — другая, полночно-синего цвета, что вела ее и направляла, — я почти видел нити. Вместе Синяя Госпожа и Мертвый Король передвинули коня, и без предупреждения передо мной встал нерожденный — лишь простая белая фарфоровая маска скрывала его ужасный облик, дабы уберечь мой здравый рассудок. Я проснулся с воплем и уже не заснул до рассвета.

В Тертанах мы держались особняком, избегая постоялых дворов и городов, спали под живыми изгородями, пили из рек, которых там более чем достаточно, — они делили местность на бесконечные полосы.

На границе Восточного и Западного Тертана лежит сосновый лес под названием Гофау, огромный, темный, угрожающий.

— Мы могли бы просто ехать по дороге, — сказал я.

— Лучше пересечь границу незаметно. — Снорри окинул взглядом опушку. — Тертанские гвардейцы с легкостью упекут нас на месяц в тюрьму, да еще и отберут все ценности в уплату за это удовольствие.

Я оглянулся на тропу, по которой мы спускались с холмов, — тонкую линию на унылом склоне. Гофау не отличался привлекательностью, но угроза сзади тревожила меня больше. Я чувствовал ее каждый день, она буквально кусала нас за пятки. Я ожидал неприятностей с тех самых пор, как мы покинули город Крат, причем не со стороны короля Олидана, решившего, что я запятнал честь его королевы. Мертвый Король сделал два хода, чтобы остановить нас, и третья попытка могла стать удачной.

— Вперед, Ял, вот куда надо смотреть. Вы, южане, вечно оглядываетесь назад.

— Это потому, что мы не дураки, — сказал я. — Ты забыл нерожденного в цирке, Эдриса, его молодчиков и то, чем они стали, когда ты убил их?

— Кто-то засевает наш путь, чтобы остановить нас, но он не гонится за нами.

— Но та тварь в Вермильоне — она сбежала; Сейджес сказал, надо встретить ее лицом к лицу, он…

— Он сказал и мне то же самое. — Снорри кивнул. — Не нужно так уж верить ему, но в данном случае, полагаю, он прав. Оно сбежало. Подозреваю, существо, которое ты видел в оперном театре, — нерожденный, древний и могущественный — и был целью заклятия Молчаливой Сестры. Возможно, это доверенный слуга Мертвого Короля. Или его полководец.

— Но он же не идет за нами?

Шел. Я знал это.

— Ты разве не слушал повелителя сновидений, Ял?

— Он много чего сказал. По большей части о том, что тебя надо убить. А также о том, как я попаду домой, если сделаю это.

— Почему проклятие Молчаливой Сестры все еще на нас?

Это навело меня на мысль.

— Потому что нерожденный не был уничтожен. Заклятие — это акт воли. Оно нуждается в завершенности, в достижении цели.

Я скрестил руки, довольный собой.

— Ну да. А мы едем на север, и заклятие не причиняет нам вреда.

— Именно.

Я нахмурился. Не к добру все это.

— Нерожденный не гонится за нами, Ял. Мы гонимся за ним. Он ушел на север.

— Черт! — Я попытался успокоиться. — Но… но, слушай, каковы шансы? Мы направляемся в одно и то же место?

— Молчаливая Сестра видит будущее. — Снорри коснулся глаза пальцем. — Ее магия нацелена в завтра. Заклинание, которое должно дотянуться до нерожденного, пошло по тому пути, по которому его кто-то пронесет, — кто-то, чья цель в том же месте.

— Черт!

Сказать мне больше было нечего.

— Угу.

Мы ехали по опушке Гофау, покуда не нашли тропку, слишком широкую для оленьей, лишком узкую для тропы лесника. Впрочем, когда мы вошли в лес, ведя коней под уздцы и стараясь не выколоть глаза сучьями, оказалось, что Гофау — не тот лес, где водятся олени. И лесники.

— Леса. — Снорри потер предплечье, на котором остались три параллельных царапины, и покачал головой. — Буду рад оказаться подальше от этого.

— У нас в Красной Марке леса, где можно охотиться на оленей и кабанов, нормальные леса с нормальными деревьями, не как здесь — одни сосны, там и угольщики, и дровосеки, и волки с медведями. Но на Севере… — Я махнул на тесно стоящие стволы, ветви которых переплелись так, что каждый метр пришлось бы прорубать. — Мертвые края. Только деревья, деревья, одни деревья. Слушай! Даже птиц нет.

Снорри упорно топал вперед.

— Ял… вот на этот раз соглашусь с тобой — леса на юге лучше.

Мы продирались сквозь лес по извилистым тропам, шаги заглушал толстый слой сухих иголок. И очень скоро мы заблудились. Даже солнце не помогало ориентироваться — свет едва сочился из-за тяжелых облаков.

— Не горю желанием ночевать здесь.

Темнота, должно быть, будет кромешная.

— Ну, в конце концов мы найдем ручей и пойдем вдоль него. — Снорри сломал торчащую на пути ветку. Иголки посыпались с едва слышным шелестом. — Это недолго — мы все-таки в Тертанах. Тут трех шагов не ступить, чтобы не влезть ногами в речку.

Я не ответил, просто последовал за ним. Звучало разумно, но пока что лес был абсолютно сухой, и я представил, что сплетающиеся корни выпивают любой ручеек, прежде чем он заберется сюда больше чем на полкилометра.

Казалось, лес стал еще гуще. Медленная жизнь деревьев подавляла все, бесчувственная и безжалостная. Темнеть начало рано, и мы шли в сумерках, хотя солнце над нами еще касалось вершин деревьев.

— Я бы отдал золотой за полянку.

Да я бы дал столько же за возможность раскинуть руки. Рон и Слейпнир плелись за нами, опустив головы, задевая боками ветви с обеих сторон, на свой лошадиный манер унылые и несчастные.

Где-то далеко солнце опускалось за горизонт. Резко похолодало, и мы пробивались сквозь стену мертвых ветвей в тихом сумраке. Внезапно раздавшийся шум испугал нас, нарушив долго стоявшую тишину.

— Олень?

Я больше надеялся, чем верил в это. Что-то большое и не столь изящное ломало ветви.

— Не один.

Снорри кивнул в другую сторону. Оттуда тоже слышался все более громкий хруст.

Вскоре оно наступало на нас уже с двух сторон. Что-то бледное и высокое.

— Им пришлось ждать темноты.

Я сплюнул сухие иголки и с трудом вытащил меч. Размахнуться им будет явно негде.

Снорри остановился и развернулся. В темноте я не мог рассмотреть его глаза, но что-то в том, как он замер на месте, подсказало: они почернели, в них не было ни выражения, ни души.

— С их стороны было бы умнее явиться при свете.

Губы его двигались, но голос был совершенно чужим.

Вдруг я понял, что не уверен, точно ли тропа — самое безопасное место во всем Гофау. Одно из существ, окружающих нас, приблизилось, и я увидел, как мелькнули бледные руки и ноги — как у человека, но голые и белесовато-зеленые. У твари было белое лицо, зубы и десны обнажены в оскале. Блестящие глаза долю секунды смотрели прямо в мои, выдавая нестерпимый голод.

— Мертвяки! — Я, наверно, пронзительно кричал.

— Почти.

Снорри описал топором огромную дугу, срубая десятки веток. Готов поспорить, даже бритвенно-острая сталь Зодчих не послужила бы ему лучше. Еще один взмах. Я отскочил, врезавшись в башку Рона, перегородившего тропу. Снорри пел песню без слов — или со словами, но на совершенно незнакомом языке, нечеловеческом, — расширяя пространство, прорубая его на четыре, пять, шесть шагов. Повсюду торчали пни высотой по колено, некоторые толще моей руки, заваленные упавшими стволами. На открывшейся прогалине под звездным небом было, как ни странно, еще темнее, чем в лесу. И тьма вилась за топором норсийца.

— Ч-что?

Снорри остановился, тяжело дыша. Сумерки незаметно изменились — солнце совсем зашло. Аслауг снова убралась в свой ад. Он посмотрел на свое оружие.

— Это не топор дровосека, будь он проклят!

Я подошел поближе, довольно шустро, боясь, как бы ко мне из тени не потянулись руки мертвяков.

— Огня, Ял. Быстро!

Снорри стоял у меня над душой, лошади нервно переступали по тропе, а я рылся в седельной сумке, пока вокруг нас ломались ветви и за деревьями мелькали бледные люди.

— Выходите! Спорим, вас рубить легче, чем деревья, — крикнул им Снорри, хотя я уловил в его голосе нотку страха, которого прежде не замечал. Думаю, его лес нервировал больше, чем прячущиеся в нем враги. Я нашел кремень и кресало, умудрился уронить их в темноте, нащупал дрожащими пальцами. Вокруг сильно пахло сосновой смолой — густой, тошнотворный запах, от которого и потерять сознание недолго.

Я высек искру, когда Снорри замахнулся на первого выбежавшего из-за деревьев. Со всех сторон ломались ветви, на нас наступали. Я неосторожно бросил взгляд вверх и увидел — они были тощими, голыми, бледно-зелеными, как призраки. Полет топора Снорри рассек существо от левого бедра до правого соска, круша внутренности, ребра, позвоночник и легкие. Очевидно, топор, хоть и предназначенный для рубки дров, был весьма остр. Но человек-сосна наступал, запах древесного сока, сочащегося из его бескровной раны, перешибал все. Наконец он споткнулся о пенек, рухнул и запутался в собственных кишках и разбросанных ветках. К тому моменту Снорри уже снова было о чем поволноваться.

Получилось! Искра разгорелась в огонь, потом — в настоящее пламя. Месяц назад я бы добивался такого результата битых полчаса. Скорчившись на земле, пока сверху махал топором и ворчал Снорри и ревели испуганные лошади, я смог перенести огонь на один из смоляных факелов, которые купил в Крате, — их там предлагали для осмотра обширных городских катакомб.

— Жги его!

Бледная извивающаяся рука шлепнулась рядом с моей ногой.

— Что?

— Жги, говорю!

Норсиец снова замычал — и рядом упала голова. Человек-сосна прыгнул Снорри на спину.

— Что жечь-то? — заорал я.

— Все!

Он завалился назад, насадив своего ездока на обрубки деревьев.

— Это безумие! Мы тоже сгорим.

Движение Снорри, хотя в пределах момента исключительно верное, оставило меня неприкрытым — по крайней мере четыре человека-сосны высвобождались из деревьев и выходили на просеку, за ними — другие. Взгляд их глаз пугал меня больше огня. Я сунул факел в кучу срубленных веток.

Пламя вспыхнуло практически сразу. Люди-сосны сделали еще два-три шага и остановились, глядя в огонь. У меня за спиной Снорри освободился от противника и со стоном поднялся.

— Следуй за лошадьми!

Пламя уже расползалось, яростно потрескивая, иглы лопались, огонь легко захватывал иссохшие ветви, по которым прежде текла кровь людей-сосен. Насмерть перепуганные Слейпнир и Рон рванулись через просеку, разбрасывая людей-сосен и горящие ветви. Я смог последовать примеру Снорри и проскочить, едва не напоровшись на пару обрубков в несколько сантиметров толщиной.

Лошади сами пробивались сквозь деревья. Я надеялся, что они не выколют себе глаза. Но для них это не так страшно, как возможность превратиться в жаркое. Снорри бежал за ними, следом ковылял я. За спиной у меня пожар ревел, словно живой, и люди-сосны вторили ему своими предсмертными воплями.

Мы на какое-то время оставили огонь позади, вслепую пробиваясь вслед за лошадьми. Я сорвал дыхание, ненадолго остановился, оглянулся — и увидел, что весь лес охвачен оранжевым заревом, на фоне которого выделяются черные силуэты бесчисленных стволов и ветвей.

— Беги! — крикнул я без особого толку, вслед за чем предпочел поберечь дыхание, чтобы последовать собственному приказу.

Ад бушевал, расползаясь по деревьям с поразительной скоростью. Он прыгал по вершинам быстрее, чем полз по земле, и несколько раз получалось так, что пожар ревел за спиной, а над головой была огненная крыша. Деревья взрывались мгновенно, разбрасывая вихри оранжевых углей. Пламя неслось по лишенным игл ветвям, словно ветер, пожирая все и вся. Горящая рука прижалась к моей спине, толкая вперед. Рон и Слейпнир разошлись; я решил свернуть влево. Через сто метров я увидел, что моя лошадь в чем-то запуталась — наверное, в колючем кустарнике — и кричит почти по-человечески. Лошадь поймать непросто, особенно сильную, как Рон, и подгоняемую страхом перед огнем. Но он висел там, а я бежал и сыпал проклятиями. Наконец огонь быстро убил его. Мерин превратился в талый жир и обугленные кости, прежде чем понял, что его поглотила огненная буря.

Я увидел впереди Снорри, освещенного пламенем. Силы покидали Слейпнир, оба еле-еле поднимались по крутому склону.

— Беги.

Мои слова прозвучали чуть громче дыхания.

Мы поднялись на гряду раньше огня, кроме того, что плясал на вершинах деревьев.

— Слава Хель!

Снорри облокотился о ствол, чтобы отдышаться. Склон убегал вниз, спуск был почти такой же крутой, как подъем, — километры освещенных луной лугов.

21

В травяных морях Тертана и потонуть недолго. В колышущемся на ветру зеленом, тянущемся на тридцать километров, не меньше, пространстве, сплошь покрытом болотами и травой, кажется, что ты дрейфуешь в бесконечном океане.

Огонь у нас за спиной был точкой отсчета, давал представление о расстоянии и направлении, которые очень легко потерять в траве. Пока мы шли, Снорри рассказал мне, что люди-сосны поколениями обитали в лесах вроде Гофау. Об источнике этой напасти ходили разные толки, но теперь она самовоспроизводилась: жертвам выпускали кровь, заменяя ее соком самых старых деревьев. Создания эти сохраняли толику разума, но неизвестно, служили ли они другому господину, помимо собственного голода. Однако же было трудно поверить, что не Мертвый Король поставил их у нас на пути.

— Хватит с нас лесов, — сказал я.

Снорри вытер с лица золу и кивнул.

Мы прошагали километр, еще один и рухнули без сил на пологом склоне холма. Позади над горящим лесом вихрем кружились дым и пламя. Казалось невероятным, что весь этот ад, выбрасывающий в небо горящие угли и опаляющий облака, начался с единственной искры, высеченной и раздутой мною. С другой стороны, может статься, все жизни, весь мир — это всего лишь столкновение огромных пожаров, вспыхнувших едва ли не на пустом месте. Можно сказать, вся история моих приключений началась с броска кости, которая должна была выдать пять и два, а вместо этого уставилась на меня единственным змеиным глазом, безжалостно глядящим, как я все глубже влезаю в долги к Мэресу Аллусу.

— Это, — сказал я, — было совсем близко.

— Да.

Снорри сидел, подтянув колени к груди, и смотрел на пожар. Он вытащил запутавшийся в волосах прутик.

— Мы не можем продолжать вот так. В следующий раз может не повезти.

Ему нужно было видеть смысл. Два человека не могут пересилить такое сопротивление. Я прежде много раз делал рискованные ставки — конечно, не на свою жизнь, а на деньги, — но ни разу — настолько безнадежные. Без награды и цели.

— Я бы устроил Карлу такой костер. — Снорри махнул рукой в сторону пылающего горизонта. — Я сжег его близ Водинсвуда на костре из валежника. Деревья были тяжелы от снега и не хотели разгораться, но я спалил их дотла. Он заслужил корабль, мой Карл. Длинную ладью. Я бы положил его у мачты с топором моего отца и вооружением, которое послужило бы ему в Вальхалле. Но времени не было, и я не мог его оставить, чтобы мертвые нашли его и воспользовались им. Лучше волки, чем такая учесть.

— Он сказал тебе о ключе?

Снорри говорил об этом на руинах Компера, но не рассказал до конца. Возможно, теперь, когда многие километры леса горели, как некогда горел Компер, он снова заговорит. Его старший ребенок переломал себе кости, чтобы вырваться из оков, и последние его слова, обращенные к Снорри, были о ключе.

И в темноте, над морем травы, с видом на горящий Гофау, Снорри рассказал.

— Мой отец рассказывал мне историю Олафа Рикесона и его похода на Суровые Льды. Я много раз слушал ее у очага долгими зимними ночами, когда лед на Уулиске трещал и стонал от холода.

Чтобы повести десять тысяч человек на Суровые Льды, нужно быть не просто воином и полководцем. Десять тысяч человек, которые, не будь они викингами, умерли бы, не дойдя до настоящих льдов. Десять тысяч человек, которые знали, как выжить, и именно поэтому понимали, что идти туда не стоит. Людям там делать нечего. Даже инувены держатся прибрежных льдов. Тюлени, киты и рыба — это все, на чем можно прожить в таких краях.

Может статься, ни у одного ярла на свете не было столько ладей, сколько у Олафа Рикесона, и никто не перевез больше сокровищ через Северное море, сокровищ, добытых топором и огнем у более слабых людей. Все равно его слова было мало, чтобы поднять десять тысяч человек с мрачных берегов фьордов, где сотня — уже армия, и повести их на Суровые Льды.

У Олафа Рикесона было видение. Боги были на его стороне. Мудрые повторяли за ним. Рунные камни говорили за него. И более того — у него был ключ. Даже теперь вёльвы спорят, как он им завладел, но в истории, рассказанной отцом Снорри, Локи дал его Олафу, когда тот сжег собор Белого Христа в Йорке и перерезал две сотни монахов. О том, что Олаф обещал взамен, умалчивали.

То, что даром богов был ключ, всегда вызывало у Снорри разочарование, но ведь Локи и был богом разочарования, помимо лжи и трюкачества. Снорри предпочел бы боевой таран. Воин разбивает дверь, а не отпирает ее. Но отец сказал ему, что ключ Олафа был талисманом. Он открывал любой замок, любую дверь, и даже более — он открывал людские сердца.

В самых древних сказаниях говорится, что Олаф пошел открыть ворота Нифльхейма и отделать ледяных великанов в их логове, чтобы посрамить богов и их фальшивый Рагнарек со многими солнцами, чтобы положить конец всему в последней битве. Отец Снорри никогда этого не опровергал, но говорил, что одно может скрывать под собой другое, подобно отвлекающему приему в бою. Люди, говорил он, часто движимы основными потребностями: голодом, алчностью, вожделением. Истории прорастали из семени и расползались, подобно травам. Возможно, боги коснулись Рикесона, или же кровавый жнец увел несколько сот человек на север, чтобы напасть на инувенов, и о его поражении сложили песню, которую барды превратили в сагу и поместили ее среди бережно хранимых воспоминаний о Севере. Как бы то ни было, годы скрыли от нас истину.

Снорри оставил догорающий погребальный костер своего сына среди подтаявших снегов, обнаживших черную землю Водинсвуда. У него за спиной взлетали в небо угли и темный дым. Он шел по холмам нижних земель, оставив Уулиск далеко позади, выслеживая Свена Сломай-Весло и людей с Затонувших островов на усыпанных валунами лугах Торна, где суровый ветер придает форму скалам. Над Торном — высокогорье Ярлсон, а за ним — Суровые Льды.

Снорри не знал, что сделает, когда настигнет врага, он был уверен лишь в том, что умереть надо хорошо. Его пожирали горе, вина и ярость. Возможно, по одиночке они бы его уничтожили, но, противоборствуя, создавали баланс, и он шел вперед.

Захватчики развили такую скорость, что Снорри не мог представить, как ее выдержат Фрейя и десятилетний Эгиль. В мрачных видениях ему представлялось, что они мертвы и шагают вместе с не знающими усталости трупами, высадившимися в Восьми Причалах. Но Карла оставили в живых — пленных заковали в кандалы, толку тащить их на внутренние территории не было, однако некроманты нуждались в живых узниках, что было совершенно очевидно.

Лишь ночь остановила его. Свет покидал землю рано — еще совсем недавно отступила зимняя тьма, что месяцами царствовала над льдами. В темноте невозможно идти по следу. Все, что норсиец мог найти в темноте, — это перелом ноги: земли эти коварны, скалистая почва покрыта валунами и трещинами.

Ночь длилась целую вечность. Снорри страдал от холода и непрекращающихся видений резни в Восьми Причалах, Карла, изломанного и умирающего у Водинсвуда, Эми… Ее крики преследовали Снорри, и ветер повторял их до самого рассвета.

А когда настало утро, пришел и снег — он тяжело падал со свинцового неба, хотя Снорри показалось, что для снега слишком холодно. Он закричал, подняв к небесам топор и угрожая всем богам, чьи имена мог назвать. Но снег все падал, равнодушный, попадая в рот и залепляя глаза.

Снорри брел дальше, потеряв след, по сплошной белизне. Что еще оставалось? Он двигался в направлении, избранном его добычей, и вышел на пустынные равнины.

Он нашел мертвеца много часов спустя. Одного из островитян, что были мертвы, уже когда плыли на палубе корабля по Северному морю к устью Уулиска. Теперь он был ничуть не менее мертв и не менее голоден. Человек бессильно бился, провалившись по грудь в снег, который мягко принял его мертвую плоть и из-за его усилий высвободиться стал твердокаменной тюрьмой. Он потянулся к Снорри пальцами, черными от замерзшей в сосудах крови. Удар меча раскроил его лицо от глаза до подбородка, обнажив челюсть, обтянутую замерзшими мышцами, разбитые зубы, темную от мороза бескровную плоть. Оставшийся глаз пристально смотрел на Снорри.

— Ты должен быть твердым. — Снорри находил замерзших в снегу и прежде — их конечности были тверды, словно лед. Он посмотрел еще немного. — Ты — не тот, кем должен быть. Это Хель. — Он поднял топор, сжимая рукоять так, что побелели костяшки пальцев. — Но ты пришел не оттуда, и это не пошлет тебя к реке мечей.

Мертвец лишь смотрел на него, пытаясь вырваться, — ему не хватало ума догадаться, что надо копать.

— Даже ледяным великанам ты не нужен.

Снорри снес ему голову с плеч и смотрел, как она откатывается, пачкая чистый снег гнилой кровью, загустевшей, полузамерзшей. В воздухе стоял странный химический запах, чем-то напоминавший керосин.

Снорри тер лезвия Хель об снег, покуда не сошли малейшие следы этого создания, и пошел вперед, а тело мертвеца все еще корчилось в тисках снега.

К тому моменту как человек приходит в Суровые Льды, у него перед глазами уже много дней ничего нет, кроме мира белых теней. Он идет по ледяным простыням и не видит ни дерева, ни травинки, ни камня, не слышит ни звука, лишь свое одиночество и насмешки ветра. Он верит, что на всем свете нет места более страшного, менее приспособленного для жизни. А потом видит Суровые Льды.

Местами Суровые Льды представляют собой заваленные снегом склоны, передвигаться по ним — все равно что взбираться на гору. Местами ледяной шельф возвышается рядами утесов, одни из которых покрыты белым инеем, другие — голубоватым льдом и испещрены впадинами. Когда полночное солнце освещает такие поверхности, оно проникает внутрь и становятся видны смутные очертания, словно лед поглотил и удержал в себе огромных океанских китов и левиафанов, на фоне которых даже эти киты кажутся маленькими, — и все эти создания навечно скованы под тянущимся на бесконечные километры ледником. Ибо Суровые Льды и есть один огромный ледник, тянущийся вдоль всего континента, неизменно движущийся со скоростью, заставляющей человеческие жизни казаться столь же короткими, как у мотыльков.

Снорри просто не верил, что Сломай-Весло позволит повести себя на высокие льды, какое бы безумие ни поразило островитян и их мертвяков. Свена Сломай-Весло вела жадность, он был готов на риск, но не на такой, не настолько самоубийственный. Понимая это, Снорри шел по краю ледяных утесов, голодный, онемевший от холода, как прежде — от яда гулей.

Когда Снорри впервые заметил темную точку, то решил, что умирает, зрение отказывает ему и эта дикая земля предъявляет свои права на него. Но точка оставалась на месте и становилась больше, пока он, шатаясь, приближался к ней. И со временем она превратилась в Черный форт.

— Черный форт? — переспросил я.

— Древняя крепость, выстроенная на дальних пределах Суровых Льдов, в нескольких километрах от них, — ее возвели тогда, когда земля эта была зеленой.

— И что… кто там сейчас? Твоя жена была там?

— Не сегодня, Ял. Я не могу говорить об этом. Не сегодня.

Снорри смотрел, как полыхает на западе. Он сидел освещенный заревом пожара, и я увидел, что его захватили воспоминания: он снова в Водинсвуде, где сжег своего сына.

22

Маладон — северная страна. На выезде из Восточного Тертана ее можно различить практически сразу — по тому, как здесь используется земля, по памятникам, грубо сработанным из камня и притом отличающимся мощью и красотой, несвойственной придорожным часовням Тертана. Многие дома покрыты торфом, и балки, поддерживающие кровлю, имитируют носы ладей, принесших на эти берега предков нынешних жителей. Возможно, некоторые сделаны из тех же бревен, служивших частью корпусов лодок, некогда приставших к враждебным тогда берегам.

— Значит, они — викинги? — спросил я, проходя мимо первых попавшихся на пути маладонских крестьян, собирающих урожай.

— Фитфирар. Люди земли. Хороший народ, смелый, но море выплюнуло их. Настоящий викинг знает океаны, как свою возлюбленную.

— Сказал человек, который проехал тысячу километров верхом, вместо того чтобы проплыть их на корабле.

Снорри хмыкнул. Я не стал упоминать, что сейчас он даже не ехал, а шел. Хотя в строгом смысле слова обе лошади принадлежали мне, поскольку я за них заплатил, казалось, я еду на Слейпнир с его соизволения, и стоит мне упомянуть об этом — и я окажусь на земле или как минимум буду осмеян, балованный южанин.

У кобылы после вчерашнего бегства шея, плечи и грудь были в глубоких царапинах. Я почти все утро выковыривал оттуда щепки и промывал раны. Оба глаза ее были поцарапаны и слезились. Я делал что мог, но думал, что со временем она потеряет как минимум левый. Потом я выковырял щепки из собственных рук и две — что было особенно больно — из-под ногтей. Человек из меня получился так себе, но хоть наездник приличный, а наездник сначала заботится о своем коне, потом уже о себе. Молиться я не склонен, но произнес молитву о Роне, чтобы он достиг небесных лугов, и не стыжусь этого.

Вдали небо отливало зловещим желтым светом.

— Город, что ли? — спросил я.

Город Крат коптил небо десятью тысячами труб, и это еще летом, когда работают только фабрики и пекарни. Впрочем, я не знал, что на севере бывают такие города.

— Химрифт.

— А-а!

— Ты же не знаешь, что это, да?

— Да будет тебе известно, что мне дали образование лучшие ученые умы, включая Харрама Лодта, знаменитого географа. Карта мира его работы висит в личной библиотеке папессы.

— Так да?

— Нет.

— Это цепь вулканов.

— Огненные горы. — Я был более или менее в курсе, что такое вулкан.

— Да.

— Ученые умы. Ну просто блистательны!

Через пару-тройку километров мы проехали мимо молот-камня — грубого изображения молота Тора, высеченного из валуна метра полтора высотой, стоящего у дороги. Снорри, похоже, больше интересовала разбросанная вокруг галька. Он нагнулся, чтобы рассмотреть ее, и мне оставалось или подогнать Слейпнир поближе, или оставить согнувшегося на обочине норсийца одного. Гордость удерживала меня, и я ждал посреди дороги, чтобы только не идти и не смотреть, что такого нашел хаульдр.

— Интересные камни? — спросил я, когда он наконец соблаговолил вернуться.

— Рунные. Их оставляют знахари и вёльвы. Это что-то вроде системы оповещения.

— И ты можешь их читать?

— Нет, — признал Снорри с усмешкой. — Но с этими было более или менее ясно.

— И что?

— А то, что наш друг, повелитель сновидений, был, кажется, прав. Камни говорят, что Скилфа на своем троне в Маладоне. Последний раз она ездила на юг много лет назад.

— Если она — близнец Молчаливой Сестры, нужно держаться от нее подальше. Она не та, с кем нам стоит иметь дело.

— Даже если ее кровь сможет снять с нас заклятие?

Он протянул ко мне раскрытую ладонь, и я отшатнулся.

— Ты в это не веришь? — сказал я. У Сейджеса не было причин говорить правду, и в любом случае есть люди, которым правда жжет язык. Мой в таких случаях тоже потом немного побаливает.

— Верю, что она — близнец и ее кровь могла бы помочь нам. Верю, что она не близнец и у тебя есть причины бояться. В любом случае понятно, что нам надо отправиться к ней. Даже если Сейджес не сказал ни слова правды, Скилфа — самая знаменитая вёльва. Если она не справится с заклятием — никто не справится. И даже если она не сможет его снять, то хотя бы знает о некромантах и о том, что они делают на Суровых Льдах. — Снорри провел пальцем по лезвию топора. — Лобовая атака в последний раз мне не очень-то помогла. Говорят, знание — сила, и мне может понадобиться заточка получше этой.

Я сплюнул на дорогу.

— Пропади она пропадом, твоя варварская логика.

Лучшего контраргумента я придумать не смог.

— Значит, решено. Поехали.

Снорри улыбнулся и зашагал по дороге.

Я погнал Слейпнир за ним.

— Разумеется, если она такая всемогущая, то увидит больше, чем желания кого угодно.

— Мы не «кто угодно», Ял, — сказал Снорри через плечо. — Я хаульдр с Уулискинда. Мы с тобой несем необычную магию, а Слейпнир, возможно, потомок легендарного коня. — Еще десять шагов. — А ты принц чего-то там.

Вот только еще одного колдуна мне не хватало — и прежний принес мало радости. Но шансы были на исходе, и если я не хотел оказаться на ладье, плывущей по языческим морям в поисках нерожденного капитана армии Мертвого Короля…

Я поравнялся с норсийцем.

— И как мы ее будем искать?

— Это-то как раз нетрудно. Поймаем поезд.

Что такое этот поезд, я не имел ни малейшего представления, но не хватало еще, чтобы викинг опять начал дразнить меня за невежество, и я последовал за ним без лишних жалоб.

Мы проехали мимо нескольких ферм, где местные грузили в телеги урожай, предназначенный на продажу и для припасов на зиму. Все они заметили нас, особенно Снорри, и, пусть меня все еще задевало, что простолюдин, да еще и норсиец, затмил принца крови из Красной Марки, было приятно, что люди таких габаритов здесь редкость не меньшая, чем на юге. Я-то втайне переживал, что близ фьордов все такие, как Снорри, и что я почувствую себя карликом среди великанов.

Кто-то из фитфирар пытался заговорить со Снорри на старом языке Севера, но он добродушно отвечал им на имперском, благодаря за любезность. И все, с кем мы сталкивались, говорили про Скилфу одно и то же. Вёльва прибыла без предупреждения месяц назад, и никто не видел ее, кроме упрямцев, во что бы то ни стало вознамерившихся ее лицезреть. Снорри спросил, где ближайшая станция, и, согласно полученным указаниям, свернул с ведущей на север дороги и двинулся по открытой местности.

Оказалось, что станция — это просто широкая заросшая травой впадина, огороженная с одной стороны каменным бортиком. Мы добрались до нее под холодным моросящим дождем.

— Она живет в яме?

Я слышал про троллей, что живут под мостом, и про ведьм в пещерах…

— Теперь пойдем по путям, — сказал Снорри и направился по краю ямы на северо-восток.

Со временем впадина стала мелкой, потом и вовсе незаметной, но мы все шли по лугу, пока снова не нашли линию, на этот раз в виде гребня, поднимающегося примерно на метр над землей. Лишь когда мы поднялись на возвышенность, я впервые понял, каким жутким созданием, должно быть, был поезд, если оставлял такие следы. Там, где человек обошел бы, нашел бы путь попроще, поезд просто прорывал себе колею. Мы видели одно место в скалистой лощине метров в тридцать глубиной, где поезд прорыл себе путь прямо в толще камня.

Наконец перед нами поднялись уже довольно высокие холмы, но поезд все не сворачивал с пути. Впереди мы увидели круглое отверстие в склоне холма, десяти метров в диаметре и чернее самого греха. Дождь усилился, вода стекала мне за шиворот, неся с собой холодную тоску.

— Да-а… Я туда не пойду, Снорри.

Сэр Джордж, конечно, пошел за своим драконом в пещеру, но будь я проклят, если попрусь за поездом в утробу земную.

— Ха! — Снорри толкнул меня в плечо, словно я пошутил. Было правда больно, и я напомнил себе, что не стоит шутить, будучи в зоне его досягаемости.

— Серьезно, я тут подожду. А ты расскажешь, как все прошло, когда вернешься.

— Поездов нет, Ял. Причем уже давно. Остались, наверное, только кости. — Он оглянулся на лежащую позади угрюмую местность. — Ну, можешь торчать тут один, пока я пойду к Скилфе.

Он поджал губы.

Что-то в слове «один», произнесенном среди такой пустоши, заставило меня передумать. Вдруг я понял, что не хочу стоять под дождем. И потом, нужно было услышать самому, что эта ведьма скажет о проклятии, а не ждать, что там запомнит Снорри или чем предпочтет поделиться. И мы вошли вместе — Снорри впереди, я за ним, ведя Слейпнир за поводья.

Через сто метров или около того круг света позади едва напоминал о том, что в незапамятные времена мы могли видеть.

— У меня еще осталось два факела.

Я потянулся к мешку.

— Лучше пока не трогай. Путь тут все равно только один.

Естественно, в темноте нас ожидали всякие ужасы. Меня, по крайней мере, точно. Я воображал бледных лесных людей, тихо крадущихся за мной или молча глядящих, как мы проходим мимо.

Мы прошли не один километр. Снорри вел по стене палкой, чтобы не потерять контакт с ней, а я шел на скрежет. Слейпнир цокала позади. Местами сверху капало, длинными жгутами свисала слизь. Примерно каждые пятьсот метров вверх уходила узкая шахта, не толще человеческого корпуса, и оттуда мутно просвечивало небо. У этих отверстий росли какие-то странные кусты, тянущиеся к свету пальчатыми листьями. Иногда встречались завалы, мы карабкались по грудам обломков, и копыта Слейпнир устраивали настоящие маленькие лавины. В одном месте огромный кусок камня Зодчих оставил лишь узкий ход с одной стороны, и нам пришлось протискиваться мимо него. Снорри позволил мне зажечь факел, но как только мы выбрались, велел его потушить. Я не спорил — такими темпами мы бы уже успели сжечь оба, а то, что попадалось на глаза, выглядело весьма уныло — никаких чудищ, даже черепов и сломанных костей.

Когда жесткие руки без предупреждения обхватили меня, я так заорал, что чуть не обрушил туннель, и упал, бешено отбиваясь. Кулак мой попал во что-то твердое, и боль лишь ухудшила положение. Со всех сторон раздавался глухой стук.

— Ял!

— Уйди! Отцепись!

— Ял! — сказал Снорри, на этот раз громче, напряженно, но относительно спокойно.

— Скотина ты!

Что-то ткнуло меня в глаз, и тот, кто на меня напал, со стуком рухнул.

— Вот теперь бы и пригодился факел, Ял.

Стояла тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и нервным топотом Слейпнир.

— Сволочи!

Я схватил нож и пару раз ткнул в воздух наугад.

— Факел!

— У меня… он где-то там. — Я рылся минуты две, потом наконец зажег трут. Факел вспыхнул. — Иисусе!

Прямо перед нами тоннель был заполнен рядами бледных фигур. Статуи мужчин и женщин, по большей части обычного человеческого роста, обнаженные и без гениталий. Повсюду вокруг лежали такие же — мой недавний противник тянулся к потолку рукой.

— Армия Хемрода, — сказал Снорри.

— Чего?

У некоторых статуй были раскрашены глаза, у других — волосы, но по большей части они были безглазыми и лысыми, да еще и какими-то недоделанными, у кого-то пальцы не проработаны и черты лица стерты. Многие стояли в странных непринужденных позах и напоминали скорее праздных аристократов, чем воинов в строю. Между рядами можно было пройти, и Снорри в итоге так и сделал, предоставив мне врезаться в переднюю линию.

— Хемрод, — сказал Снорри.

— Хеморрой. В жизни о нем не слышал. — Я ухватился за руку статуи и легко поставил ее на ноги. Она почти ничего не весила. Странный материал, намного легче дерева. Я постучал по ней. — Полая?

— Это работа Зодчих. Статуи, как мне кажется. Хемрод правил здесь, прежде чем эти земли вошли в состав империи. Когда его похоронили, армия пластиковых воинов была поставлена охранять его и служить ему в загробной жизни. Возможно, они ждут Рагнарека, когда можно будет вознестись с ним в Вальхаллу.

— Ба, — я встал и отряхнулся, — я бы предпочел солдат получше. Гляди, я вслепую завалил несколько.

Снорри кивнул.

— Хотя, по справедливости, тебе помогла визжащая девица. — Он посмотрел назад. — Интересно, куда она убежала?

— Объешься дерьма, норсиец.

И я зашагал между рядами.

— Слушай, должно быть, кто-то их ставит обратно, — сказал Снорри у меня за спиной.

Я помолчал, перекладывая факел из одной руки в другую. Рука болела оттого, что пришлось долго держать ее вверху, и капли горящей смолы упорно попадали мне на пальцы.

— Почему?

— Видишь ли, они тут уже веков пять стоят, а то и больше. Не может быть, что ты — первый, кто в них врезался.

— Я хотел сказать, почему нас это должно волновать?

— Магия. — Снорри выдохнул сквозь плотно сжатые губы. — Это древний талисман, защита. Говорят, старая магия течет глубже. Скилфа не зря селится здесь, когда приезжает на юг.

— Ну, я-то точно не пойду ставить их обратно. — Я поднял факел выше. — Вон там впереди какая-то комната.

Мы подошли поближе, и я увидел, что это скорее пещера — конечно, дело рук человеческих, но по размеру как раз она самая. Дыра. Тьма внутри поглотила свет моего факела. Пол был покрыт ржавчиной, и часть помещения, которую я мог разглядеть, заполнили статуи Зодчих, все они показывали куда-то в центр. По обе стороны был тоннель, и статуи уходили в темноту. Если со всех сторон было то же самое, думаю, здесь сходились восемь или даже десять тоннелей. Видимо, некогда это было логово поездов, обвивающих друг друга, словно исполинские змеи.

Снорри подтолкнул меня вперед, и я осторожно пошел между рядами. Похотливая часть меня, что никогда не дремлет, отметила, что статуи по большей части изображают женщин, причем в нелепых застывших позах, — отблески факела мерцали на тысячах древних, но от этого не менее дерзких пластиковых грудей.

— Холодает, — произнес Снорри у меня за плечом.

— Да. — Я остановился, передал ему факел и обогнул голую пластиковую женщину, чтобы встать позади него. — После тебя. В конце концов, это твоя Злая Колдунья Севера.

Отчего-то именно слова «Злая Колдунья» породили эхо, пролетевшее по всей комнате и мучительно долго не стихавшее.

Снорри пожал плечами и зашагал вперед.

— Лошадь оставь.

Расходящиеся лучами проходы к центру сужались, и Слейпнир начала бы скоро опрокидывать статуи. Я отпустил поводья.

— Стой тут.

Она заморгала гноящимся глазом — другой уже совсем залепило — и опустила голову.

Теперь температура падала с каждым метром, и на пластиковых руках со всех сторон поблескивал иней. Я обхватил себя за плечи, дыхание облачком вилось в воздухе.

Посреди помещения на круглой платформе, к которой вели четыре ступени, сидела в обледеневшем кресле Скилфа — высокая, угловатая, костлявая, укутанная в песцовые шкуры. Белая дымка витала вокруг ее конечностей, словно они были так холодны, что могли расколоть сталь. Глаза, похожие на замерзшие озера, уставились на факел Снорри, и тот погас, свет сменило мерцание обледеневших рук ее древних стражей.

— Посетители.

Она повернула голову, и захрустел лед.

— Приветствую тебя, Скилфа.

Снорри поклонился.

Стоя у него за спиной, я подумал: интересно, а чем она вообще тут занималась, пока нас не было?

— Воин. — Она склонила голову. — Принц. — Холодные глаза вновь нашли меня. — Вы двое, связанные сестрой. Смешно. Ей нравятся такие шутки.

Ничего себе шутки! Во мне закипел гнев, отодвинув собой даже вполне объяснимый страх.

— Вашей сестрой, мадам?

Я подумал: интересно, насколько холодна ее кровь?

— Она бы сказала вам, что она сестра кому угодно, если бы вообще заговорила. — Скилфа поднялась с кресла, и ледяной воздух потек по ее рукам на пол, будто молоко. — От вас пахнет дурными снами. — Она сморщила нос. — Чье это? Скверно, скверно.

— Вы — близнец Молчаливой Сестры? — спросил Снорри сквозь стиснутые зубы, пошевелив топором.

— Естественно, у нее есть близнец. — Скилфа приблизилась к краю помоста, всего в нескольких метрах от нас. У меня от холода лицо болело. — Ты же не хочешь ударить меня, Снорри Снагасон?

Она показала длинным белым пальцем на его топор, лезвия которого были теперь на уровне плеч.

— Нет.

Тело его, однако, все еще было готово к удару.

Я почувствовал, что приближаюсь, подняв меч, хотя совершенно не помнил, как вытащил его, и вроде бы не испытывал желания подойти ближе. Все было словно во сне. Перед глазами стояла картина: ведьма, умирающая на моем клинке.

Скилфа втянула воздух острым носом.

— Сейджес коснулся вашего разума. Особенно твоего, принц. Грубая работа. Обычно он действует более тонко.

— Сделай это! — вырвалось у меня. — Быстро, Снорри!

Я захлопнул рот рукой, прежде чем смог окончательно подписать себе приговор.

В два прыжка норсиец оказался на ступенях у ног Скилфы и занес над ней топор, мощные руки приготовились обрушить его на ее узкое тело. И все же он не нанес удар.

— Задай правильный вопрос, дитя. — Скилфа отвела глаза от Снорри и встретилась со мной взглядом. — Лучше, если ты сам отбросишь Сейджеса. Будет спокойнее, если это сделаю не я.

— Я… — Я вспомнил кроткие глаза Сейджеса и его советы, казавшиеся правильными, чем больше я размышлял о них. — Кто… кто близнец Сестры?

— Ха! — Скилфа выдохнула, и дыхание белыми змеями обвилось вокруг ее тела. — Я думала, она выберет кого-то получше.

Она протянула ко мне руку с ледяными когтями.

— Погоди! — Я закричал, увидев медальон — целый, все камни на месте. — Я… Кто… Гариус! Кто такой Гариус?

— Теплее. — Рука расслабилась, лицо по-прежнему было серьезно. — Гариус — близнец Сестры.

Я видел его, своего двоюродного деда, дряхлого и искалеченного, в комнате в башне, с медальоном в руке. «У меня был близнец, — сказал он мне однажды. — Нас разделили. Но разделились мы неровно».

Снорри опустил топор на ступени, моргая, словно сбрасывая оковы сна.

— И его кровь могла снять это заклятие?

Вопрос застыл клубами белого пара.

— Да, заклятие его сестры можно снять таким способом.

Скилфа кивнула.

— А есть еще какой-то способ? — спросил я.

— Ты сам знаешь.

— А ты не можешь это сделать?

Я попытался улыбнуться с надеждой, но лицо замерзло и не складывалось в нужную мину.

— Не хочу. — Скилфа вернулась в кресло. — Нерожденным нет места среди нас. Мертвый Король затеял опасную игру. Я бы не отказалась увидеть, как его надежды рухнут. Множество невидимых рук играет против него. Возможно, все, кроме Синей Госпожи, но ее игра еще опаснее. Поэтому нет, принц Ялан, ты унесешь стремления и магию Молчаливой Сестры, с помощью которых она пыталась уничтожить могущественнейшего из слуг Мертвого Короля. Я не заинтересована в том, чтобы освободить тебя. Мертвому Королю надо бы подрезать когти. Его сила — словно лесной пожар. — (Меня удивили слова, которые она выбрала.) — Но она сожжет себя изнутри, и лес уцелеет. Если, конечно, не сгорит вместе со скалой. Уничтожь нерожденного: так свершится заклятие, и ты будешь свободен. У тебя нет иного выбора, принц Ялан, а когда выбора нет, все люди одинаково отважны.

— Как? — спросил я, на самом деле не желая знать ответ. — Как уничтожить нерожденного?

— А как живое побеждает мертвое? — Она улыбнулась легкой холодной улыбкой. — Каждым биением твоего сердца, каждой горячей каплей твоей крови. Истина заклятия Сестры сокрыта от меня, но неси его туда, куда оно поведет тебя, и пусть его окажется довольно. Это — цель, которой ты служишь.

Снорри спустился по ступеням, тяжело переступая с одной на другую, и встал рядом со мной.

— У меня — собственная цель, Скилфа. Люди не служат вёльвам.

Он прикрыл лезвия топора кожаными защитными чехлами, которые сдернул минутой раньше.

— Все служит чему-то другому, Снорри вер Снагасон, — ответила Скилфа, и голос ее был холоден, даже холоднее прежнего.

Чтобы отвлечь этих двоих от дальнейших пререканий, я спросил:

— И что, этого будет достаточно? Оно, конечно, хорошо, но я не слишком верю в силу молитв. Молчаливая Сестра собиралась застать врага врасплох, она медленно рисовала руны и затягивала сети, но все равно нерожденный бежал, когда я повредил лишь одну руну… Так что скажи, что мы найдем способ освободиться от заклятия. Как оно может победить даже одного нерожденного, не говоря уже о нескольких?

Скилфа чуть заметно подняла брови, словно удивляясь.

— Говорят, некоторые сорта вин с годами становятся лучше, если их не откупоривать.

— Вин? — я покосился на Снорри, гадая, понял ли он.

— Эту магию не могут нести только два человека, — сказала Скилфа. — Магия требует подобающего вместилища. Что-то в этом заклятии подходит именно вам. Ты — ее кровь, принц Ялан, а у Снорри есть своя цель. Что-то, что делает его подходящим для выполнения этой задачи. Молись не молись, надежда лишь на то, что заклятие окрепнет внутри вас, потому что вы те, кто вы есть, потому что таков ваш путь, — и придет время, когда оно станет сильнее, нежели было.

— Я не пойду на север как послушная собачка, — проворчал Снорри. — У меня своя цель, и я…

— Почему она молчит? — Я толкнул норсийца локтем, чтобы он заткнулся, и задал вопрос, чтобы отвлечь обоих от спора, что уже закипал у них на губах. — Почему Сестра никогда не говорит?

— Это цена, которую она заплатила за то, что знает будущее. — Скилфа отвела глаза от Снорри. — Она не может об этом говорить. Она ничего не говорит, чтобы неосторожным словом не нарушить сделку.

Я поджал губы и заинтересованно кивнул.

— Гм. Это… звучит разумно. Как бы то ни было, нам уже пора. — Я потянул Снорри за пояс. — Она нам не поможет, — прошептал я.

Однако Снорри со своим обычным упрямством не дал себя увести.

— Мы встретили человека по имени Тэпрут. Он тоже говорил о невидимых руках: о серой позади нас и черной, что перекрывает нам путь.

— Да-да, — отмахнулась от вопросов Скилфа. — Сестра направила вас на ваш путь, Мертвый Король хочет вас остановить. Разумное стремление, учитывая, что вы посланы не дать ему собрать армию мертвецов во льдах.

— Никто не посылал нас! — сказал Снорри громче, чем стоило в присутствии ледяной ведьмы. — Я бежал! Я направляюсь на север, чтобы спасти свою…

— Да-да, твою семью, раз тебе так угодно. — Скилфа посмотрела ему в глаза, и Снорри отвернулся. — Те, кто сделал выбор, всегда чувствуют свою судьбу. Мало кто вообще задумывается, как возник этот выбор, кто держит морковку, за которой, как им думается, они избраны следовать.

Теперь, когда Снорри вспомнил о болтовне Тэпрута, а Скилфа сочла, что это важно, и истолковала его слова, я вспомнил еще кое-что.

— Синяя рука позади черной, красная позади серой.

Слова сорвались с языка.

Глаза посмотрели прямо на меня, и я почувствовал, как меня сковал зимний холод.

— Это сказал Элиас Тэпрут?

— Э-э… да.

— Ну хорошо, этот человек оказался внимательнее, чем я считала. — Она оперлась острым подбородком на сомкнутые пальцы. — Красный и синий. Вот она — битва нашего века, принц Ялан. Синяя Госпожа и Красная Королева. Твоя бабка, принц, хочет, чтобы на престол воссел император. Ты разве не знал? Она хочет, чтобы Разрушенная Империя вновь стала единой. Залатать все трещины, видимые и невидимые. Ей нужен император, потому что такой человек… ну, он смог бы повернуть колесо назад. Ей это нужно, а Синей Госпоже — нет.

— А тебе, вёльва? — спросил Снорри.

Я бы лучше уточнил, о каком колесе она говорит.

— A-а! Оба пути требуют ужасной цены, и оба сопряжены с риском.

— И третьего пути нет?

Скилфа покачала головой.

— Я раскидывала руны, покуда они не разбились. Я не вижу ничего, лишь красное и синее.

Снорри пожал плечами.

— Император или нет, мне без разницы. Моя жена и мой сын, Фрейя и Эгиль, — вот что зовет меня во льды. Я увижу смерть Свена Сломай-Весло и свершу свое правосудие. Можешь ты мне сказать, обитает ли он еще в Черном форте?

— Все еще смотришь на свою морковку, Снорри вер Снагасон? Посмотри назад. Посмотри вперед. Когда люди Уулискинда отправляются в плавание, разве они находят путь, глядя на воду под носом корабля? Тебе следует спросить, как получилось, что он вообще там оказался. Не роют ли они льды в поисках новых трупов? А если нет, что они вообще делают и с какой целью?

В горле Снорри послышался рык — или еще что похуже.

— Сломай-Весло…

— Пошли!

Я сильнее потянул его за пояс, прежде чем он своей вспышкой гнева не погубил нас обоих.

Снорри опустил могучие плечи и холодно поклонился.

— Да хранят тебя боги, Скилфа.

Я дал ему отойти и отвесил куда более низкий поклон. Положение положением, но мне кажется, что даже со стороны принца рожденная в аду ведьма заслуживает сколько угодно поклонов, коль скоро это поможет избежать возможности быть превращенным в жабу.

— Благодарю, мадам! Я покидаю вас и молюсь, чтобы ваша армия хранила вас.

Я инстинктивно бросил взгляд на особенно фигуристую пластиковую женщину и развернулся.

— Осторожно шагайте по льду, — сказала Скилфа у нас за спиной, будто ее было кому слушать. — Два героя, один невольно влекомый за член, другой — тот, кого сердце зовет на север. Ни один из них не думает головой, принимая важные решения. Давайте не будем судить их строго, мои солдаты, ибо ничто не является воистину глубоким, ничто не последовательно. На мелководье от простого желания рождаются эмоции, что движут нами, как испокон века двигали людьми, двигали Зодчими. Двигали самими богами — в сторону истинного Рагнарека, конца всех вещей. Мир.

Она не могла удержаться от комментария. Думаю, даже мудрейшим трудно не выставлять свою мудрость напоказ.

Ее слова следовали за нами. Я свернул в тоннель, чтобы вновь зажечь факел.

— Рагнарек. Неужели на Севере только об этом и думают? Это то, что тебе нужно, Снорри? Великая битва, потом — мертвый разрушенный мир?

Если так оно и было, я не мог его винить. Особенно после того, что с ним случилось в этом году, но мне было бы не слишком приятно узнать, что он всегда желал такого конца, даже в ночь перед тем, как черные корабли пришли в Восемь Причалов.

Свет моего факела застал его пожимающим плечами.

— А ты желаешь того рая, который ваши священники рисуют на сводах соборов?

— Хороший вопрос.

Мы ушли, не вдаваясь в богословские дискуссии. Когда мой факел зашипел и забрызгал смолой, я поджег от него последний оставшийся, устав от лупящих меня по лицу жгутов слизи, попадающихся не вовремя пластиковых ног, холодных луж и камней, об которые я постоянно ушибал большие пальцы. И потом, меня беспокоила перспектива встречи с призраками. Как бы я ни бравировал в ведьмином зале, долгая ночь в тоннелях истрепала мне нервы. Стражи выглядели все более зловещими — в танцующих тенях казалось, что их конечности шевелятся. Краем глаза я уловил какое-то движение, но когда обернулся, все было на местах.

Я никогда не любил блуждать впотьмах. Впрочем, было похоже на то, что факела до конца пути не хватит. Я высоко поднял его и молился о том, чтобы, прежде чем он погаснет, мы увидели впереди кружок света.

— Давай! Идем! — Я отрывисто бормотал на ходу. Пластиковые солдаты остались далеко позади, но я же знал, что они следуют за нами, чуть отставая от области, освещенной факелом. — Идем!

Факел каким-то чудом держался.

— Слава богу! — Я показал вверх, на долгожданный луч дневного света. — Я уж думал, не хватит.

— Ял! — Снорри постучал меня по плечу. Я обернулся, мой взгляд проследил за его взглядом, и я увидел поднятую над головой руку.

— А, чтоб!..

Факел превратился в головешку, которая уже даже не дымилась. Однако пальцы, что его сжимали, яростно светились внутренним светом — по крайней мере, до того момента, пока Снорри не обратил мое внимание на них. И тут они погасли, мы погрузились в темноту, и я сделал то, что сделал бы на моем месте всякий разумный человек, — со всех ног бросился к выходу.

Нас ждала буря.

23

Порт Ден-Хаген стоит там, где река Ут вливается в Карловы воды, полосу соленой воды, которую норсийцы зовут Всепожирающим морем. Вполне приличные дома сбились в кучу на поднимающихся к востоку склонах — ну, то есть приличные по меркам Севера, где здания приземисты и где их строят из гранита, чтобы они выдерживали налетающие с ледяных пустынь ветра. Деревянные хижины, круглые дома, постоялые дворы, питейные заведения и рыбные рынки доходят до огромных складских помещений, окаймляющих доки и похожих на жадные рты. Большие суда встают на якорь в тихих водах залива; прочие, поменьше, толпятся у причалов, вздымая леса мачт. Над головой кружат чайки, скорбно крича, и крики людей вторят им — выкликают цены, зовут кого-то на погрузку, угрожают, шутят, проклинают или славят многочисленных богов Асгарда или зовут поклонников Христа в маленькую церковь с просоленными стенами, стоящую у самой воды.

— Ну и дыра!

Запах несвежей рыбы достиг моего носа даже здесь, на вершине холма, где прибрежная дорога сворачивала на запад.

Снорри, шагавший впереди меня, заворчал, но толком ничего не сказал. Я нагнулся и потрепал Слейпнир по шее.

— Скоро нам придет пора расстаться, моя одноглазая старушка.

Мне будет не хватать лошади. Ходить пешком я никогда не любил. Если бы Бог создал человека для ходьбы, то не даровал бы ему лошадей. Чудесные животные. Они ассоциируются у меня со словом «побег».

Мы спустились по извилистой тропе в Ден-Хаген, мимо хижин, выглядевших так, будто первые же зимние ветра могут смести их со склона. На высоком утесе над морем семь тролль-камней глядели на волны. Я-то думал, что это просто камни, но Снорри утверждал, что видит в каждом тролля. Он распахнул непродуваемую куртку и задрал несколько слоев рубашек, показывая жуткий шрам, пересекающий твердые мышцы живота.

— Тролль. — Он ткнул пальцем в другие шрамы, от бедра до плеча. — Мне еще повезло.

В мире, где бродили мертвецы, нерожденные подымались из свежих могил, а люди-сосны населяли леса, я едва ли мог с ним поспорить.

На последнем отрезке дороги мы миновали несколько молот-камней, поставленных на обочине в честь бога грома. Снорри поискал вокруг каждого рунные камни, но нашел лишь немного черной гальки, обкатанной в реке и достаточно широкой, чтобы закрыть его ладонь, — на каждом камне было по одной руне. Возможно, остальное растащили местные ребятишки.

— Туриаз.

Он выпустил камешек.

— Гммм?

— Тернии. — Он пожал плечами. — Бессмыслица какая-то.

Город не мог похвалиться стеной, и за въездом присматривала лишь горстка унылого вида торговцев — не то чтобы это был именно въезд, просто более плотное скопление домов. После недель суровой жизни в дороге даже место вроде Ден-Хагена казалось привлекательным. Вся моя одежда еще была мокрой от проливного дождя, двое суток хлеставшего на пустоши, окружавшей пещеру Скилфы. Того, что можно было выжать из моих тряпок, хватило бы, чтобы утолить жажду, но, дабы решиться на такое, думаю, надо было вконец отчаяться и иссохнуть.

— Можно заскочить сюда и посмотреть, хорош ли здесь эль.

Я показал на таверну перед нами, где бочки были выставлены прямо на улице, чтобы на них можно было ставить кружки, а над дверью висела размалеванная рыба-меч.

— В Маладоне отличное пиво.

Снорри прошел мимо входа.

— Если бы еще его забывали посолить.

Гадость страшная, но иногда и гадость сойдет. В городке Гоатене я попросил вина, и на меня посмотрели так, будто я потребовал зажарить мне младенца на обед.

— Пошли. — Снорри повернулся к морю, отмахиваясь от человека, пытавшегося продать ему сушеную рыбу. — Сначала посмотрим в гавани.

Когда мы приблизились к берегу, он ощутимо напрягся и, едва мы увидели море с вершины холма, упал на колени и забормотал языческие молитвы. После тролль-камней норсиец шагал так резво, что мне пришлось пришпорить лошадь.

Перед доками было привязано несколько лодок, одна из которых не нуждалась ни в погрузке, ни в разгрузке.

— Ладья, — сказал я, разглядев, наконец, известные очертания, которые Снорри распознал уже с прибрежной дороги. Я соскочил со спины Слейпнир, а Снорри устремился к ладье, на последних пятидесяти метрах перейдя на бег. Даже сухопутная крыса вроде меня могла понять: это судно знавало тяжелые времена, часть мачты сверху была отломана, парус истрепан.

Не замедляя шаг, Снорри приблизился к краю гавани и исчез из виду, — вероятно, он был на палубе ладьи, которую сверху было не разглядеть. Раздались крики. Я приготовился к тому, чтобы увидеть резню.

Медленно приближаясь, поглядывая по сторонам с осторожностью человека, которому не хотелось схлопотать копьем в лоб, я ожидал, что увижу лужи крови и отсеченные части тела. Но Снорри стоял среди скамей для гребцов, ухмыляясь, как полный псих, а вокруг него столпилось несколько бледных волосатых мужиков, обменивавшихся приветственными толчками и пинками. Все они пытались говорить одновременно на каком-то невозможном наречии, звучавшем так, будто каждый звук выблевывали с трудом.

— Ял! — Снорри поднял глаза и помахал. — Давай спускайся!

Я засомневался, но избежать этого, похоже, было нельзя. Я привязал Слейпнир на причале и пошел искать, как тут можно спуститься, чтобы хоть ноги не переломать.

Выпутавшись из совершенно кошмарной лестницы, состоящей из просоленных веревок и гниющих планок, я оказался под изучающим взглядом восьми викингов. Что меня в первую очередь поразило, так даже не традиционный норсийский приветственный тычок, а то, что они почти все были одинаковы.

— Пятеро близнецов, что ли?

Я их честно пересчитал.

Снорри обхватил за плечи двоих, блондинистых, с глазами, похожими на льдинки, и бородами, подстриженными существенно короче, чем обычные норсийские бороды, в которых и ребенку заблудиться недолго.

— Больная тема, Ял. Восемь сыновей ярла Торстеффа. Атта сейчас сидит за столом у Одина, в Вальхалле, с Сиксом и Сиу. — Он сурово глянул на меня, и у меня застыло лицо. — А это Эйн, Твейр, Трир, Фьорир и Фимм.

Я догадался, что только что получил урок счета на норсийском и одновременно представление о прискорбно бедном воображении ярла Торстеффа. В любом случае буду называть их пятерней — не так мрачно.

— И Туттугу. — Снорри ткнул в плечо невысокого толстого человека. Рыжая борода его бодро торчала во все стороны, но отчего-то не сходилась под подбородками. Этот был постарше, лет тридцати пяти, — то есть ему было примерно на десять лет больше, чем близнецам. — И Арне Востроглазый, наш лучший стрелок!

Этот был самым старшим — высокий, худой, меланхоличный, со скверными зубами, намечающейся лысиной и седеющей черной бородой. Если бы я увидел его в поле, склонившимся над посевами, то принял бы за простого крестьянина.

— А! — сказал я, надеясь, что нам не придется смешивать кровь или плевать друг другу в ладони. — Счастлив познакомиться.

Семеро викингов посмотрели на меня так, будто я был какой-то странной рыбиной, которую они поймали.

— Проблемы, да?

Я показал на сломанную мачту, но, если еще тридцать с лишним гребцов не заседало в «Меч-рыбе» за кружкой соленого пива, проблема была куда серьезнее коротковатой мачты и драной парусины.

— Затонувшие острова — вот это проблема, — сказал кто-то из близнецов, кажется Эйн.

— У нас больше нет поселения в Умбре, — продолжил другой близнец и показал на Снорри.

— Теперь это Мертвые острова, — проговорил Туттугу, покачав головой, и его челюсти заходили ходуном.

— Некроманты загнали нас на корабли, штормы загнали нас на юг. — Арне Востроглазый разглядывал мозоли на руках.

— Кораблекрушение у Бреттании. Не один месяц чинили. А местные? — Очередной близнец сплюнул за борт, на удивление далеко.

— Так вот и ползли вдоль берега оттуда, надеясь добраться домой. — Арне покачал головой. — Натыкались на нормардийский флот, патрульные лодки из Арроу, конахтских пиратов… Эгир нас ненавидит. Посылал шторм за штормом, чтобы отбросить нас назад.

— Я уж ожидал морских змей и левиафана, почему бы и нет? — Туттугу закатил глаза. — Но мы здесь, в дружественных водах. Еще немного подлатаем — и сможем пересечь Карловы воды!

Он обхватил за плечи кого-то из близнецов.

— Вы еще не знаете? — спросил я.

Снорри нахмурился и подошел к борту ладьи, оперся на него и стал глядеть на воду.

— Чего? — спросили все разом, глядя на меня.

Я понял свою ошибку. Нечего подниматься на чужой корабль с дурными вестями, а то скоро окажешься за бортом.

— Мы знаем, что об ундорет в Ден-Хагене еще не говорят, — произнес очередной близнец, Эйн, со шрамом у самого глаза. — Ладьи не причаливают. Вести долетают из Хардангера: Уулиск подвергается нападениям, но пока никаких подробностей. Мы тут уже четыре дня и больше ничего не слышали. Ты знаешь больше?

— Пусть Снорри расскажет, — ответил я. — Я-то все узнал от него и не уверен, что все правильно запомнил.

И все повернулись к Снорри, внимательно глядя на него.

Он встал, возвышаясь над всеми нами, мрачный, держа руку на топоре.

— Это стоит рассказать там, где мы будем пить, поминая погибших, братья.

И пошел в гавань, легко вскарабкавшись на несколько выступающих камней, которых я не заметил во время спуска.

Снорри привел нас в таверну неподалеку от доков, откуда из-за стола было видно ладью. Я не думал, что ее стоило красть, но, возможно, ему хватит ума не проверять это на практике? В конце концов, из места вроде Ден-Хагена кому угодно скоро захочется убраться, да поживее, и наверняка найдутся люди, достаточно отчаявшиеся, чтобы отплыть на любом бесхозном судне, даже на дырявом корыте, принесшем сюда норсийцев.

Я обошел группу сзади вместе с Туттугу.

— Я думал, ладья будет… ну, подлиннее.

— Это снеккар.

— А-а!

— Маленький. — Туттугу ухмыльнулся моему невежеству, хотя думал сейчас, наверно, о том, что сказал Снорри.

— Двадцать скамей — на скеях бывает вдвое больше. Наша называется «Икея», в честь дракона, ну, знаешь.

— Ага.

Естественно, я не знал, но соврать было проще, чем выслушивать объяснения. Меня даже их лодка не интересовала, но, похоже, очень скоро мне предстояло вверить ей себя. Она была не очень большой — вдвое больше снеккара, но количество и скорость этих лодок — сильная сторона норсийцев. Оставалось молиться, что в опытных руках чертовы суденышки, по крайней мере, сразу не потонут.

Мы поставили табуретки вокруг длинного помоста, и несколько местных разумно предпочли пересесть. Снорри заказал эля и сел во главе стола, глядя, как ветер треплет паруса снеккара над портовой стеной. Небо позади было затянуто мрачными темными тучами, шел дождь, но тут же лились косые лучи послеполуденного солнца.

— Вальхалла!

Снорри схватил с принесенного служанкой подноса кружку с пенящимся элем.

— Вальхалла!

По столу застучали.

— Воин боится не участия в бою, а того, что сражение может закончиться без него, — этого не изменит сколь угодно великая доблесть. — Снорри завладел их вниманием и сделал долгий глоток. — Я не бился в Эйнхауре, но слышал о нем от Свена Сломай-Весло, если с этого змеиного языка может сорваться хоть слово правды.

Команда «Икеи» обменялась взглядами, что-то бормоча. Тон реплик, которые я уловил, не оставлял сомнения, что они не слишком уважали Сломай-Весло.

— Битву при Восьми Причалах я застал, и она больше напоминала резню. Я выжил, но каждый день стыжусь этого.

Он снова выпил и все рассказал.

Солнце опустилось, тени стали длиннее, мир был где-то рядом, но мы его не замечали. Снорри зачаровал нас своим голосом, и я слушал, прихлебывая эль, но не чувствуя вкуса, хотя уже слышал все это раньше. Все до того момента, как он пришел в Черный форт.

Когда Снорри впервые увидел черное пятно, то подумал, что умирает и ему отказывает зрение, что дикая пустошь убила его. Но пятно оставалось на месте и росло по мере того, как он, шатаясь, приближался. И со временем оно стало Черным фортом.

Построенный из огромных блоков, высеченных из древних базальтовых щитов, что лежат под снегом, Черный форт дерзко противостоял Суровым Льдам, он казался совсем маленьким на фоне исполинских ледяных утесов восемью километрами севернее. За все долгие годы существования форта лед отступал и наступал, но ни разу не подошел к черным стенам, словно крепость была последним стражем, берегущим человека от владычества ледяных великанов.

Собравшись с силами при виде твердыни, Снорри подошел ближе, закутавшись в плащ из тюленьей шкуры, весь в снегу. Восточный ветер усилился, проносясь по льду, поднимая в воздух мелкий сухой снег и крутя поземку. Снорри подался вперед, прямо в зубы ветра, вырвавшие у него последние остатки тепла, каждый шаг грозил падением, после которого он бы уже не встал. Когда форт перекрыл своей массой ветер, Снорри едва не свалился, будто лишившись опоры. Он и не знал, что уже подошел так близко, и толком не верил, что достигнет цели. С укреплений никто не смотрел на него. Все узкие окна были закрыты ставнями и засыпаны снегом. У огромных ворот не было стражи. Тело и разум Снорри окоченели, он застыл в нерешительности. У него не было плана, лишь желание закончить то, что он начал в Восьми Причалах и что должно было быть завершено здесь. Он пережил двоих из своих детей. У него не было желания пережить Эгиля и Фрейю — лишь биться, чтобы спасти их.

Снорри страшно ослабел, но знал, что, если будет ждать в снегу, лучше ему не станет. Взобраться на стены форта он не мог — это все равно что штурмовать утесы Суровых Льдов. Он взял обеими руками Хель и ударил отцовским топором в ворота Черного форта.

Прошла, казалось, целая вечность, когда наверху открылись ставни и на голову Снорри посыпались снег и обломки льда. Когда он поднял голову, ставни снова закрылись. Он опять принялся молотить в ворота, зная, что ум его затуманен и замедлен от холода, но больше ничего не мог придумать.

— Ты! — раздался голос сверху. — Кто ты?

Снорри поднял глаза. Наверху был Свен Сломай-Весло в волчьих мехах, он высунулся, чтобы лучше видеть, и выражение его лица в ореоле красно-золотых волос было невозможно понять.

— Снорри…

Снорри не мог выговорить свое полное имя заледеневшими губами.

— Снорри вер Снагасон? — удивленно прогремел Сломай-Весло. — Ты же исчез! Бежал с поля боя, как говорят. Вот это да! Я сам спущусь и отворю. Подожди там. Не убегай снова.

И Снорри стоял, сжав побелевшие руки на топорище, пытаясь согреться хотя бы своим гневом. Но холод проник в самые кости, вытягивая силу, лишая воли и даже памяти. У холода был свой вкус — вкус прикушенного языка. Он обвивает, опутывает, как живой, как зверь, что хочет убить тебя, не гневом, не зубом и когтем, но милосердием отступления и добротой, погружающей в долгую-долгую ночь после бесконечной боли и страдания.

Скрежет ворот вырвал его из раздумья. Он отшатнулся. Люди, занятые тяжким трудом, заворчали, и по обледенелому камню скользнули два огромных засова. Если бы его просто оставили ждать, он бы уже с места не сдвинулся.

— Я мог прикончить тебя копьем со стены или отдать снегам, но боец с Железных Полей заслуживает лучшей смерти.

Снорри хотел сказать, что человек, для которого слово «честь» не пустой звук, который знает, как достоин умереть воин, должен был прийти в Восемь Причалов при свете дня и протрубить в рог. Он много чего хотел сказать. Он хотел сказать об Эми и Карле, но лед сковал его губы, а оставшиеся силы нужно было потратить на то, чтобы убить человека, стоявшего перед ним.

— Тогда пошли. — Сломай-Весло жестом пригласил его внутрь. — Твой путь был далек. Было бы нехорошо из страха лишить тебя возможности пройти его до самого конца.

Снорри побежал, хотя ноги слишком замерзли, чтобы он мог нормально двигаться. Свен Сломай-Весло смеялся — это было последним, что услышал норсиец, прежде чем дубинка ударила его в затылок. Люди, которые открывали ворота, просто ждали рядом и, когда норсиец проходил мимо, свалили его.

Его разбудил опаляющий жар. Жар в руках, вытянутых над головой. Жар в конечностях, будто они горели. Жар в лице. И боль. Боль во всем теле.

— Чт…

Дыхание облачком застыло в воздухе. В бороде все еще были льдинки, на грудь капала вода. Не такая горячая, какой показалась поначалу, не такая холодная, какой была прежде.

Снорри приподнял голову, и рана на затылке, касающаяся шершавого камня, едва не заставила проклятие слететь с его растрескавшихся губ. В помещении с ним было человек двенадцать, все столпились вокруг очага в дальнем конце длинного каменного стола — люди Свена, красные викинги из Хардангера. Тут, вблизи Суровых Льдов, им было еще хуже, чем ундорет с берегов Уулиска.

Снорри заорал на тех, кто держал его в плену, выплеснул ярость, изрыгая страшные проклятия, кричал, пока горло не заболело и голос не ослаб. Его игнорировали, даже не смотрели в его сторону, и наконец здравый смысл перевесил ярость. Надежды больше не было, но он понял, как жалко смотрится, связанный и выкрикивающий угрозы. У него уже был шанс что-то сделать — и оба раза он не смог.

Сломай-Весло вошел в зал через дверь рядом с очагом, погрел там руки, разговаривая со своими людьми, прошел вдоль стола и приблизился к своему пленнику.

— Это было глупо, честно говоря.

Он потер подбородок большим и указательным пальцем. Даже вблизи было невозможно определить его возраст. Сорок? Пятьдесят? Обветренный, в шрамах, костистый, крупнее Снорри, грива золотисто-рыжих волос все еще была густой, в углах темных глаз лучились морщинки, взгляд — пристальный, оценивающий.

Снорри не отвечал. Он и правда сглупил.

— Я ожидал большего от человека, о котором столько рассказывают в медовых залах.

— Где моя жена? Мой сын?

Снорри больше не угрожал — это лишь рассмешило бы Сломай-Весло.

— Скажи мне, зачем ты бежал. Снорри вер Снагасон оказался глупцом, и я не удивлен. Хотя и ждал большего. Но трусом?

— Яд твоих тварей свалил меня. Я упал, и меня занесло снегом. Где мой сын?

При этих людях он не мог говорить о Фрейе.

— А-а! — Сломай-Весло покосился на своих людей, которые прислушивались к разговору. В Черном форте развлечься особо нечем. Даже угли, которые они жгли, с большим трудом доставлялись на санях. — Ну, он в безопасности, пока ты не представляешь угрозы.

— Я не назвал тебе его имя.

Снорри напрягся в путах.

Сломай-Весло лишь поднял бровь.

— Думаешь, сын великого Снорри вер Снагасона не успел рассказать всем и каждому, как его отец будет штурмовать наши ворота с целой армией, чтобы спасти его? И как ты посшибаешь нам головы топором и будешь гонять их по всему фьорду.

— Зачем они вам?

Снорри встретился с ним взглядом. Боль помогла ему отвлечься от мыслей о вере Эгиля в отца, который его подвел.

— Ах, да. — Свен Сломай-Весло подтянул стул поближе и сел, положив топор на колени. — В море человек мал и ничтожен, корабль его ненамного больше, и мы плывем туда, куда ветер прикажет. Мы обгоняем шторм. Мы поднимаемся и опускаемся вместе с волнами. Тощий ли рыбак у берегов Африка, здоровенный ли викинг, перебивший сотню человек, — во всепожирающем море всех нас влечет ветер. Вот в чем дело, Снорри вер Снагасон. Ветер переменился. Он дует с островов, и новый бог творит погоду. Не добрый бог, не чистый, но это нам не дано изменить. Мы в море, и мы склоняем головы и надеемся уцелеть. Сейчас островами владеет Мертвый Король. Там он сокрушил ярла Торстеффа, Железного ярла и красных ярлов Хардангера. Всех разогнал по их портам. И вот он идет за нами, с ним — мертвецы, среди которых и наши люди, и чудища из краев за пределами смерти.

— Ты должен дать им бой! — Снорри снова забился в путах, понимая, что это абсолютно бесполезно.

— И как же, а, Снорри? — Взгляд Свена, злой, непроницаемый, стал жестче. — Борись с морем — и утонешь. — Он поднял топор с колен, находя успокоение в тяжести оружия. — Мертвый Король умеет убеждать. Если бы я привел сюда твоих жену и сына и поднес к их лицам раскаленное железо… ты бы подумал, что я весьма убедителен, правда?

— Викинги не воюют с детьми.

Снорри знал: это поражение. Лучше было погибнуть во льдах, чем прийти сюда и подвести свою семью.

— Ундорет не трогают сирот и вдов, когда совершают набеги, верно? — Люди у очага презрительно зафыркали. — Снорри Красный Топор усыновил детей тех мужчин, которых отправил в последнее плавание?

Снорри было нечего ответить.

— Зачем они здесь? Зачем берут пленных? Почему здесь?

Сломай-Весло лишь покачал головой. Теперь он казался старше, ближе к пятидесяти, чем к сорока.

— Меньше знаешь — крепче спишь.

— Сны, которые я видел. — Снорри поднял голову за столом таверны. Аслауг смотрела на нас его глазами, теперь непроницаемо-черными, блестящими в кровавых отблесках закатного солнца. Можно было представить, как они глядят из-за паутины, и на миг поверить в историю о том, как Локи, бог лжи, полюбил красавицу, чью истинную природу выдавала лишь ее паучья тень. — Такие вот сны. — Взгляд его упал на меня. — Трудно представить, что они могли быть еще темнее.

Я почувствовал под кожей Баракеля и почти уже ждал, что польется сияние, сочась из шрамов, которые еще не зажили после Гофау, вытекая из-под ногтей. На другом конце стола начала собираться сила, которая была нам знакома по кратким соприкосновениям. Я теперь знал, что это Аслауг и Баракель, воплощения света и тьмы, готовятся к битве.

Вспоминая, о чем Снорри спросил Свена, я задавался вопросом «почему». Я хотел знать, как получилось, что он продался, — и ради чего. Впрочем, более всего я желал, чтобы Аслауг отвернулась, и опустил глаза, понемногу успокаиваясь. Все прочие, собравшиеся вокруг стола, увидели или почувствовали, что с их соотечественником что-то не так, и тоже умолкли — хотя, вероятно, они также скорбели по погибшим ундорет.

— Эйнхаур тоже разорили?

Тишину нарушил один из близнецов.

— До того, как они пришли в Восемь Причалов?

Это уже другой.

— Что с Темными Водопадами?

Туттугу.

— Должно быть, это были все они. — Арне Востроглазый говорил, уставившись в стол. — Или мы бы уже раз десять услышали эту историю.

Все за столом, кроме Снорри, взяли кружки с элем и осушили их.

— Враг там, за Черным фортом, — сказал Снорри.

Ночь разлилась вокруг него, темнее, чем следовало бы, а солнце еще не зашло полностью, еще не было проглочено морем.

— Мы пойдем туда. Убьем всех. Разрушим сотворенное ими. Покажем им ужас чернее самой смерти.

Северяне опустили кружки, глядя на Снорри тревожно и зачарованно. Я снова посмотрел на море, на запад, вдоль береговой линии, туда, где горящий край солнца все еще усыпал горизонт рубинами. Оно становилось все меньше и меньше, пока совсем не исчезло.

— Я сказал, ундорет, мы окрасим снега кровью людей Хардангера! — Снорри вскочил, освобожденный закатом, глаза его были ясными, стол скрежетнул по камням. — Мы заберем обратно то, что любим, и покажем этим красным викингам, как нужно проливать кровь! — Он поднял топор над головой. — Мы — из народа ундорет! Дети Молота. Кровь Одина течет в наших жилах. Мы — рожденные бурей!

И там, где Аслауг не смогла тронуть норсийцев своими темными угрозами, Снорри вер Снагасон мгновенно поднял их на ноги, и они выкрикивали угрозы в ночное небо, молотя по столу, покуда не начало разлетаться на щепки дерево и не запрыгали кружки.

— Еще эля! — Снорри наконец сел и снова грохнул кулаком по столу. — Выпьем за погибших.

— Пойдешь с нами, принц Ялан? — спросил Туттугу, забирая у служанки высокий кувшин с белобрысой шапкой пены, напоминающей прически близнецов. — Снорри говорит, тебя на родине друзья называют героем, а враги — дьяволом.

— Долг велит мне проводить Снорри на родину. — Я кивнул. Когда вам навязывают ход действий, лучше всего принять его благосклонно и выжать из ситуации все, что возможно, — до первой возможности выпутаться. — Посмотрим, что эти падальщики из Хардангера смогут сделать с человеком из Красной Марки.

Надеюсь, не труп. Ну, то есть я постараюсь.

— Что заставляет нас думать, что вдевятером у нас получится справиться лучше, чем у Снорри в одиночку? — Арне Востроглазый вытер с усов пену от эля, его голос был скорее мрачен, чем страшен. — У Сломай-Весло достаточно людей, чтобы опустошить Эйнхаур и все деревни вдоль берегов Уулиска.

— Хороший вопрос. — Снорри протянул руку, показывая на Арне. — Во-первых, пойми, что в Черном форте было очень мало народу, и это не то место, где можно содержать достаточно большой гарнизон. Все, что там съедается, приходится тащить через льды. Каждое полено или мешок угля нужно нести туда. А от кого там обороняться? От рабов, трудящихся под Суровыми Льдами, копающих тоннели в поисках мифа? Во-вторых, мы пойдем хорошо подготовленными, а не одетыми в первое, что подвернулось под руку среди руин. Мы пойдем с ясной головой, и убийство будет до поры заперто в наших сердцах. И наконец, третье. Что еще нам остается делать? Мы — последние из свободных ундорет. Все, что осталось от нашего народа, — там, во льдах, в руках других людей. — Он помолчал и положил на стол широкие ладони, глядя на растопыренные пальцы. — Моя жена. Мой сын. Вся моя жизнь. Все хорошее, что мне довелось сделать. — Губы его дернулись, явив оскал. Он встал, голос снова стал похож на рык. — Итак, я не предлагаю вам ни победу, ни возвращение к прежней жизни; не обещаю, что мы снова будем строить. Лишь боль, кровь, красные топоры и возможность вместе выступить против врага — в последний раз. Что скажете?

И разумеется, эти психи одобрительно заорали, а я наполовину искренне ударил кулаком по столу и задумался, как же выбраться из этого ужаса. Если Сейджес не лгал и не ошибался, то, если Снорри погибнет при осаде, а я буду держаться позади и вовремя ускользну, заклятие разрушится. Разумеется, коли нас девять, рядов, за которыми можно спрятаться, не так уж и много, а этот Черный форт неудобно удален от любой безопасной гавани, куда можно бежать.

Я решил, что на данный момент лучшей политикой будет напиться до бесчувствия и надеяться, что утро вечера мудренее.

— Самое главное тут, — сказал я, уловив момент, когда норсийцы молча занялись выпивкой, — это не действовать слишком поспешно. Планирование — вот основа успеха. Стратегия. Снаряжение. Все то, чего не хватало Снорри в первый раз в силу его нетерпения.

Чем дольше мы здесь пробудем, тем больше шанс, что проклятие ослабнет или еще что-нибудь подвернется. Важно, чтобы «Икея» не отплыла, пока я не исчерпал все возможности избежать этого плавания. Я пожал плечами, допил эль и потребовал еще.

24

Иногда похмелье столь ужасно, что кажется, будто весь мир раскачивается и кружится, даже стены скрипят. Иногда оно переносится сравнительно легко, и оказывается, что всего-навсего компания викингов бросила вас на кучу свернутых канатов в своей ладье и отплыла в море.

— Ах вы, ублюдки!

Я с трудом открыл один глаз и увидел, как над головой хлопает на ветру большой парус, а чайки вьются под серым небосклоном.

Я сел, проблевался; встал, споткнулся, проблевался; подполз к борту, проблевался основательно; подполз к другому борту и взвыл, глядя на тонкую темную линию горизонта — единственный намек на тот мир, который я знал и который, возможно, больше не увижу.

— Значит, ты не моряк? — спросил Арне Востроглазый, глядя на меня со скамьи, держа весло, воткнутое в уключину, и трубку.

— Викинги курят?

Это выглядело как-то… неправильно, ну, вдруг у него борода загорится?

— Этот курит. Книгу с правилами тут не выдают, сам понимаешь.

— Типа того.

Я вытер рот и повис на борту. Близнецы проделывали что-то замысловатое с парусом и канатами. Туттугу стоял на носу и смотрел на волны, а Снорри держал румпель на корме. Со временем мне полегчало, и я рухнул на скамью рядом с Арне. К счастью, ветер относил дым в сторону, а то мы бы получили реальный шанс узнать, сможет ли съеденное на прошлой неделе материализоваться по второму кругу, если я хорошенько постараюсь.

— И какие еще правила из этой мифической книжки ты нарушил?

Мне нужно было отвлечься от качки. Похоже, надвигался шторм, хотя небо оставалось довольно ясным и ветер дул не особо сильно.

— Ну-у… — Арне попыхтел трубкой. — Я не любитель медовых залов и всяких таких песен. Мне бы лучше порыбачить на льду.

— Можно подумать, человек такого таланта, как ты, стал бы выжидать добычу — да он скорее сделал бы меткий выстрел, чем таскать всякое через дырочку во льду. — Я возлагал на Востроглазого изрядную часть своих надежд на выживание. Что хорошо в умелом стрелке из лука — мало кто успеет к нему подойти достаточно близко, чтобы причинить вред. Это такие люди, рядом с которыми я предпочитаю стоять в бою, коль скоро ход событий не даст мне просто ускакать подальше. — Черт! Где моя гребаная лошадь?

— Возможно, то, что от нее осталось, разбросано по склону Ден-Хагена. — Арне сделал вид, что жует. — Жаркое, колбаса, конская грудинка, жареная конина, суп из языка, печень с луком, ммм… отлично.

— Что? Я…

Мой желудок сам прервал сию сентенцию длинным словом, полностью состоящим из гласных и произнесенным над бортом ладьи.

— Снорри отвел ее с утра на рынок и продал, — сказал Арне, обращаясь к моей спине. — За седло выручил больше, чем за кобылу.

— Черт!

Я вытер слюну с подбородка, прежде чем ветер смог размазать ее по моему лицу. Потом посидел немного, уронив голову на руки. Казалось, мы прошли полный круг. Этот кошмар начался, когда меня загрузили, как тюк, в лодку со здоровенным викингом, и вот, пожалуйста, опять — только лодка посолиднее, воды и викингов больше, а лошадей ровно столько же.

— Востроглазый, значит? — Я пытался ободрить себя мыслью о том, что Арне — это мой гарант безопасности. — Интересно, за что тебя так прозвали?

Арне выпустил кольцо вонючего дыма, которое быстро унесло ветром.

— Есть два способа попасть в маленькую мишень, до которой далеко, — мастерство и везение. Не то чтобы я плохо стреляю, вовсе нет, — скажем так, средне. Особенно теперь, когда практики хватает. «Пусть Востроглазый стреляет», «дайте Арне лук»… Но в тот день на свадьбе ярла Торстеффа… — Арне пожал плечами. — На состязания прибыли люди со всей округи. Метание топора, поднимание валуна, борьба — ну и тому подобное. И естественно, стрельба из лука. Она никогда не была нашей сильной стороной, но желающих нашлось немало. Ярл закрепил вот эту монетку, да так далеко, что никто не мог ее сбить. Уже стемнело, когда до меня дошла очередь. Ну и сбил — с первой попытки. Вот так и бывает в этом мире, мальчик. Начни историю, такую, ничего особенного, из тех, что быстро забываются, на миг оторвись от нее — и вот она уже так разрослась, что может сожрать тебя. Вот как бывает. Наша жизнь сплошь состоит из таких историй. Некоторые распространяются и растут, растут… Другие — лишь для нас и богов, их передают шепотом, но эти истории тоже растут и пожирают нас.

Я застонал и улегся на скамью поперек, пытаясь найти угол, при котором она все же больше похожа на кровать, чем на орудие пытки. Я бы просто лег между скамьями, но каждый раз, как ладья ныряла вниз с волны, через борт перехлестывала соленая вода, миниатюрное подобие огромных волн, по которым нас кидало.

— Разбуди меня, когда шторм прекратится.

— Шторм?

Надо мной нависла тень.

— Ты что, хочешь сказать, что оно всегда так, а?

Я сощурился, разглядывая темный силуэт на фоне ясного неба, — окаймляющие его солнечные лучи кололи глаза. Высокий человек, и, зараза, здоровый такой. Один из близнецов.

— Да нет. — Он присел на скамью напротив, и его благодушный настрой казался сплошным издевательством. — Редко бывает так хорошо.

— Ааарррр.

Казалось, просто слов не хватит, чтобы высказать все, что я об этом думаю. Я подумал: интересно, видела ли Скилфа, что мне суждено заблевать ладью и утонуть в этой жиже?

— Снорри говорит, ты здорово лечишь раны. — Он принялся закатывать рукав, не дожидаясь приглашения. — Кстати, я Фьорир, нас не так просто различить.

— Иисусе!

Я поморщился, когда Фьорир размотал грязную тряпку, которой было обернуто его предплечье. Рваная рана оказалась глубокой, да еще и всех мыслимых цветов — от черного до гнойно-желтого на вспухшей плоти по обе стороны от нее. Вонь, надо сказать, говорила о многом. Если рана начинает дурно пахнуть, ясно, что человек потихоньку двинулся в сторону кладбища. Возможно, его могла спасти ампутация — я точно не знал. В принципе, подобные вещи меня прежде и не интересовали толком, разве что в ситуациях, когда нужно было оценить шансы в «Кровавых ямах». Ну и на границе со Скорроном случались неприятности такого рода, но я успешно избавился от этих воспоминаний. По крайней мере, до того момента как почувствовал вонь от руки норсийца — и они снова нахлынули. Наконец я придвинулся к борту и наблевал в темную пучину. Так я провисел довольно-таки долго, ведя с морем долгий бессловесный разговор.

Фьорир все еще сидел там же, когда я вернулся — с вывернутым желудком и весь дрожа. Ладья по-прежнему грозила перевернуться с каждой новой волной, но всем остальным, похоже, было более или менее наплевать.

— Это… это же кошмар, а не рана, — сказал я.

— Да вот копьем досталось на границе с Тертаном, — кивнул Фьорир. — Точно, кошмар — постоянно беспокоит.

— Жаль.

И мне правда было жаль — мне нравились близнецы, хорошие ребята. И число их вскорости должно было сократиться…

— Снорри сказал, ты здорово лечишь раны. — Он вернулся к прежней теме. Фьорир выглядел на удивление жизнерадостным, хотя я был готов поспорить, что он и недели не протянет.

— Ну, это не так. — Я с мрачной сосредоточенностью разглядывал эту жуть. — Похоже, тебя она беспокоит меньше, чем меня.

— Боги забирают нас по порядку. Сначала младших. — Опять эта ухмылка. — Атту убили гули в Улласватере. Потом мертвяк затянул Сиу в болото в Фенмире. Сикс словил стрелу от конахтского лучника. В общем, следующий — Фимм, а не я.

И вдруг я понял, что страшно напуган. Снорри я понимал. Да, я не разделял его пыла и отваги, но мог представить их преувеличенными или преуменьшенными версиями моих собственных мыслей и переживаний. Человек, стоявший передо мной, выглядел как один из нас. А кем он был изнутри? Боги сделали сыновей Торстеффа отличными от прочих людей. По крайней мере, этого. Возможно, то, чего ему не хватало, было присуще его братьям в двойном размере. Или когда эти восемь начали умирать по одному, выживших словно надломило изнутри. Фьорир был дружелюбен и привязчив, но я не знал, чего не хватает там, за этой слишком уж беззаботной ухмылкой и прозрачно-голубыми глазами.

— Не знаю, с чего вдруг Снорри сказал об этом, — я не врач. Я даже не…

— Он сказал, что ты попытаешься выкрутиться. Он сказал, чтобы ты сделал то же, что тогда, в горах.

Фьорир бесстрашно протянул мне больную руку.

— Давай! — крикнул Снорри с кормы. — Сделай это, Ял!

Я плотно сжал губы от отвращения, без энтузиазма протянул руку и задержал ее в нескольких сантиметрах над раной. Почти сразу же в ладони зародилось тепло, и я резко отдернул руку. Теперь, похоже, было не смухлевать — реакция оказалась мгновенной и даже более сильной, чем на Мигана в Аупах.

— Последнего, с кем я это проделал, Снорри сбросил с утеса минуту спустя.

— Тут море, где ты видишь хоть один утес? Приятно, кстати. Сделай так еще раз.

Фьорир смотрел на меня бесхитростно, как ребенок.

— Вот черт!

Я снова вытянул руку вперед, как можно ближе к гниющей плоти, пытаясь не измазаться. Почти тут же рука начала светиться, словно в ненастный северный день ворвался испепеляющий солнечный свет из пустынь Индуса. Мои кости гудели, тепло нарастало. Ветер стал совсем ледяным, слабость, вызванная рвотой, граничила с полным бессилием — даже держать руку вытянутой казалось геркулесовым подвигом. И вдруг мои руки опустели — ладья закружилась вокруг меня, и я провалился в темноту.

Ведро холодной соленой воды вернуло меня в мир живых.

— Ял? Ял?

— С ним все будет нормально?

Ответ на их языческом наречии.

— …хилые эти южане…

— …похоронить в море.

Потом опять какая-то ерунда на языке северян.

Еще ведро.

— Ял? Ответь мне.

— Если я отвечу, меня перестанут поливать морской водой?

Я держал глаза закрытыми. Хотелось лишь лежать тихо-тихо. Даже шевелить губами было тяжеловато.

— Слава богам!

Снорри помолчал. Я услышал, как поставили тяжелое ведро.

Потом меня оставили сохнуть. Я разлегся на скамейке, пока какая-то особенно большая волна не сбросила меня на дно. Потом я лежал на корме и изредка взывал к Иисусу. Не сказать, чтобы помогло.

К тому моменту как я собрался с силами и сел там, откуда свалился, уже темнело. Фьорир принес мне сушеной рыбы и ячменного пирога, но я мог разве что взглянуть на все это. Желудок все еще съеживался на гребне каждой волны и вовсе не обещал удержать то, что я в него закину.

— Рука лучше! — Фьорир протянул ее в знак доказательства. Рана все еще выглядела жутко, но перестала гнить и явно затягивалась. — Спасибо, Ял!

— Не стоит благодарности, — слабо протянул я. Похоже, парень и правда был неуязвим, покуда жил бедняга Фимм. Надеюсь, он отплатит мне, прикрыв своим неуязвимым телом от опасности.

Солнце село, и Снорри устроился на носу «Икеи», глядя на север; его черные глаза, вне всякого сомнения, искали берег Норсхейма. Силы ко мне не вернулись: более того, с приходом ночи я только ослаб еще больше. Я поел черствого хлеба, запивая его водой, торжественно вернул все это в море и провалился в сон без сновидений.

Ну, то есть он был без сновидений, пока мне не приснились ангелы.

Мне снилось, будто бы занималась заря, а я стоял на холме над полями Вермильона, глядя вниз, на Селин, гибкой змеей устремляющийся к далекому морю. Баракель стоял выше, на самой вершине холма, похожий на фоне неба на статую, неподвижный, покуда лучи восходящего солнца не упали на его плечи.

— Услышь меня, Ялан, сын…

— Сам знаю, чей я сын.

Ангел теперь был настроен куда серьезнее, чем во время предыдущих визитов. Словно он говорил собственным голосом, а не тем, который я придумал для него, когда он был еще на девять десятых плодом моего воображения.

— Скоро придет время, когда тебе понадобится вспомнить, откуда ты родом. Ты плывешь в край саг, в край, где нужны герои и где становятся героями. Тебе понадобится вся твоя смелость.

— Не думаю, что там помогут воспоминания об отце. Добрый кардинал пустился бы наутек, если бы ему преградила дорогу коза. Даже не слишком крупная.

— В природе детей недооценивать силу своих родителей. Время взрослеть, Ялан Кендет.

Он поднял лицо, и я увидел золотые глаза, отражающие рассветные лучи.

— И что такого хорошего в храбрости? Скилфа верно сказала: мы все верны своей природе, кто-то хитер, кто-то честен, кто-то смел или изворотлив, ну и что?

Баракель пожал крыльями.

— Твоя бабка говорила о тебе со своей сестрой: «А ему хватит характера? Достанет храбрости?» Она называла тебя праздным поверхностным мальчишкой, склонным к показухе, но пустым внутри. «Ум, затуманенный ленью, притупленный пустословием, — сказала она, — но его еще можно заточить. Хватило бы нам времени и места — из этого ребенка вышел бы толк, но у нас нет ни того ни другого. Наше дело устремляется к развязке, не столь далекой во всех смыслах, и в этот миг произойдет нечто такое, что изменит мир». Вот так она сказала о тебе.

— Я бы удивился, если бы она знала, кто я и что я. И я достаточно сообразителен, когда в том есть нужда. Смелость — это что-то вроде поломки. Близнецам не хватает того, что нужно человеку, чтобы испытать страх. Снорри панически боится быть трусом. В их языческих россказнях есть такой змей Ороборос, который жрет собственный хвост. Боязнь страха — не в этом ли храбрость? Потому ли я смел, что не боюсь бояться? Ты на стороне света, а свет, как известно, проясняет. Пролей достаточно яркий свет на любую смелость — и она окажется лишь изощренной формой трусости.

Я постоял, сжимая голову руками, мучительно подбирая слова.

— Человечество можно разделить на безумцев и трусов. Моя личная трагедия в том, что я появился на свет в мире, где вменяемость считается недостатком.

Под взглядом Баракеля у меня иссяк запас слов.

— Ум создает все более изощренные способы самооправдания, — сказал он. — Но в конечном счете становится понятно, что хорошо, а что нет. Так бывает у всех, хотя люди могут годами пытаться зарыть это знание поглубже, зарыть под толщей слов, ненависти, вожделения, горестей или других кирпичиков, из которых они строят свои жизни. Ты знаешь, что правильно, Ялан. Когда придет время, ты узнаешь. Но знать — недостаточно.

Мне потом сказали, что я почти неделю был не в себе. Спал двадцать два часа в сутки, наполовину просыпался, лишь чтобы позволить Туттугу чуть не силком накормить меня теплым варевом, причем внутрь попадало далеко не все. Близнецам приходилось держать меня за обе руки, когда природа изредка звала меня к борту, а то я бы рухнул и пропал. Мы пересекли открытое море, потом день за днем следовали вдоль берегов Норсхейма, направляясь на север.

— Проснись!

И это было все, что сказал ангел в то утро.

Я открыл глаза и увидел серый рассвет, колышащийся парус, услышал крики чаек. Баракель молчал. Ангел сказал правду. Я всегда знал, как надо. Просто не делал.

— Мы что, уже почти приплыли?

Мне стало лучше. Почти хорошо.

— Уже недалеко.

Туттугу сидел рядом. Остальные в утренней дымке бродили по палубе.

— А-а!

Я, прикрыв глаза, попытался представить твердую землю, надеясь избежать привычной утренней рвоты.

— Снорри говорит, ты здорово лечишь раны, — сказал Туттугу.

— Боже! Это путешествие меня доконает. — Я попытался сесть, но свалился со скамейки — был еще слишком слаб. — Я думал, что увижу всякую нежить и психов с топорами, но нет, похоже, я успею умереть в море.

— Возможно, это будет к лучшему. — Туттугу протянул мне руку, чтобы помочь встать. — Хорошая чистая смерть.

Я уже почти взял его за руку, но отшатнулся.

— О нет! Вот это — ни за что! — Еще немного — и я не смогу прогнать с дороги прокаженного, не излечив его. Вашу ж мать! — Ты вроде как не ранен.

Туттугу яростно поскреб пальцами рыжий куст бороды, что-то бормоча.

— Чего?

— В борделе подцепил.

— Триппер? — Это хоть заставило меня улыбнуться. — Ха!

— Снорри сказал…

— Туда я руки накладывать не буду! Бога ради, я принц Красной Марки! Не какой-нибудь бродячий знахарь!

Толстяк явно сник.

— Слушай, — сказал я, понимая, что, когда мы высадимся, друзья лишними не окажутся. — Может, я и не знаю ничего толком про раны, но про триппер знаю побольше любого смертного. У вас тут есть горчичное семя?

— Наверно.

Туттугу нахмурился.

— Каменная соль? Немного черной патоки, какое-нибудь дубильное вещество, скипидар, а еще — бечевка, две иголки поострее и имбирь… ну, это уже не обязательно, но было бы неплохо.

Он медленно помотал головой.

— Ну, значит, куплю в порту. Сварю по древнему фамильному рецепту. Прикладывай к пострадавшим частям тела, и через шесть дней будешь как новенький. Ну, в крайнем случае — через семь.

Туттугу широко ухмыльнулся, что было уже хорошо, и дружески пихнул меня на норсийский манер, а это куда больнее, чем привычный южанам дружеский удар кулаком в плечо. Вот и все. А потом он нахмурился и спросил:

— Иголки тоже прикладывать?

— Ну, когда я сказал, что надо прикладывать, имелось в виду, что надо намазать иголку и уколоться ею. Понадобится запасная, потому что от мази они быстро ржавеют.

— Ой! — От ухмылки Туттугу почти ничего не осталось. — А бечевка — чтобы повеситься?

— Мешочек привязать на… Слушай, я тебе перескажу кровавые подробности, когда добудем ингредиенты.

— Земля!

Это крикнул один из близнецов — и, надо сказать, очень вовремя нас отвлек.

Мои морские мучения почти закончились.

25

Дымка окутала Норсхейм, так что я мог разглядеть лишь мокрые черные скалы и зловещие утесы, покуда мы преодолевали последний километр, отделяющий нас от берега. Мы миновали другие норсийские суда. По большей части они были посолиднее нашего и волокли сети или перевозили грузы, но всех их объединяли характерные для здешних краев очертания. Мы видели и другие ладьи, с десяток примерно, и почти все они стояли на якоре, а одна направлялась в открытое море, но было заметно, что красные паруса маловаты для такой задачи.

Подплыв еще ближе, мы увидели порт Тронд, поднимающийся над черным каменистым берегом у подножия гор, словно выходящих из морских глубин. Я-то думал, что Ден-Хаген унылое место, но на фоне Тронда тамошний порт казался раем, прямо-таки излучающим радушие. Норсийцы строили свои дома из сланца и тяжелого леса, с торфяными крышами, а окна были похожи на щелки, неспособные пропустить тонкие пальцы ветра, уже вырвавшего у меня остатки тепла. Пошел дождь, сплетающийся с ветром и колющий щеки, словно лед.

— И это что, лето такое? Как вы его отличаете от зимы?

— Роскошное лето! — Снорри раскинул руки.

— Как отличаем? Ну, зимой нет мошкары, — сказал Арне у меня за спиной, — и снег лежит в два метра глубиной.

— И отсюда до порта можно дойти пешком, — добавил Снорри.

— Я даже не знал, что море замерзает… — Я отошел, чтобы поразмыслить над этим, и выглянул между двух щитов, закрепленных перед прибытием. — Ну, тогда хотя бы качка прекращается.

Мы прошли последние полкилометра на веслах, опустив парус. Говорю «мы», потому что я обеспечивал моральную поддержку.

— А почему Сломай-Весло так зовут? — спросил я, глядя, как все трудятся.

— Это он так первый раз сходил на веслах, — ответил Эйн.

— Лет ему было четырнадцать, не то пятнадцать, — продолжил Твейр.

— Так замахнулся веслом, что сломал его, — добавил, кажется, Трир.

— Тогда он еще сам не знал своей силы, — сказал Фьорир, у которого на руке все еще был заметен шрам.

— В жизни не видел, чтобы кто-нибудь вот так ломал весло. — Надо понимать, это был Фимм.

— Он что, сильнее тебя, Снорри?

Мне эта мысль как-то не прибавляла спокойствия.

Снорри взмахнул веслом в такт с остальными.

— Кто знает? — (Еще взмах.) — Сломай-Весло сам не знает своей силы. — (Еще взмах.) — Но я свою знаю.

И он посмотрел на меня. Во взгляде были лед и огонь, и я страшно обрадовался, что мы с ним не враги.

В гавани я с удовольствием обнаружил, что далеко не все северяне — волосатые мужики в шкурах. Еще там встречались волосатые женщины в шкурах. И если уж по-честному, некоторые горожане были в шерстяных плащах, шерстяных же или льняных куртках и узких штанах, перехваченных ремешками от лодыжек до колен, как носят в Тертане.

Выйдя на берег, я зашатался — отвык чувствовать под ногами что-то твердое и неподвижное. Я бы мог поцеловать землю, но не сделал этого, лишь зашагал вперед, сгибаясь под тяжестью заплечного мешка, закутанный в зимнюю одежду, которую, похоже, вскорости предстояло дополнить еще чем-нибудь. Снорри хорошо знал порт и привел нас в таверну, о которой был хорошего мнения.

Тронд, в отличие от многих небольших прибрежных городов и деревушек, не был владением какого-то ярла, где располагался бы медовый зал и регулярно проводились ревизии и поборы. В Тронде всем заправляла торговля. Безопасность границ порта зависела от некоторого количества щедро финансируемых союзов, а внутренняя безопасность — от дружины, которой местные купцы-заправилы платили имперской монетой. В общем, это было идеальное место для высадки и пополнения припасов. Снорри собирался отправиться в Уулиск по суше — ходу было дня два по гористой местности. Ползти по фьорду в снеккаре с горсткой людей значило утратить единственное преимущество маленького отряда — скорость и внезапность. План звучал разумно, с поправкой на то, что мы очертя голову лезли прямо на рожон, и Снорри даже сказал, что я помог все это сформулировать в минуты прояснения сознания в пути, хотя сам я, естественно, ничего такого не помнил.

Когда мы вошли в порт, я заметил грозовые облака, нависающие над скалистой грядой на севере и подсвеченные молниями, словно сам Тор явился смертным. Где-то там, за горами, Свен Сломай-Весло ждал нас в Черном форте, а за ним были Суровые Льды с замерзшими мертвецами, некромантами и нерожденными. Мои шансы на побег как-то незаметно сошли на нет, и наше долгое путешествие подходило к концу — похоже, быстрому и тяжелому.

Таверна, которую выбрал Снорри, была украшена тремя ржавыми топорами, закрепленными над входом. Норсийцы усадили меня за стол и затем потребовали, чтобы для нас зажарили свинью и принесли побольше эля, полагая, что все это весьма полезно человеку со слабым здоровьем.

Прочие посетители были не слишком утонченной публикой, но хотя бы не лезли на рожон. Если время от времени бываешь в злачных местах такого пошиба, подобные вещи начинаешь чувствовать нутром. И потом, трудно было не заметить, что вместе со мной пришли восемь воинов ундорет.

— Встретимся здесь, как стемнеет. — Снорри с вожделением втянул ноздрями воздух. Запах жареного перебивал обычную для таверны вонь табака, пота и эля. Норсиец вздохнул и повел своих людей в город, причем Туттугу вооружился моим рецептом от триппера. Я решил, что люди ярла Торстеффа имели при себе кое-что из награбленного на Затонувших островах, поскольку Снорри не просил у меня денег, а закупить надо было много чего — теплую одежду, провизию на девятерых и еще кое-что. Я потрогал медальон, чтобы убедиться, что он цел.

Едва мои викинги удалились, подошел тощий южанин, закутанный в пестрый плащ, потускневший от времени, с мандолиной под мышкой. Он устроился у очага и поднял руку, чтобы заказать пива. Еще один человек отворил входную дверь, надвинул капюшон пониже, передумал и ушел. Возможно, он не любил музыку или счел, что в заведении слишком много народу. Что-то в нем показалось мне знакомым, но тут принесли еду, и мой желудок потребовал внимания.

— Вот так, красавчик. — Шустрая белобрысая девица подала мне жаркое, ломоть хлеба, дымящуюся посудину с соусом и кружку пива. — Наслаждайся.

Я посмотрел ей вслед и снова почувствовал, что мне двадцать два, а не девяносто два, как уже давно казалось. Хорошая еда, пиво и твердый пол, который не пытался никуда убежать из-под ног… Мир стал казаться куда более сносным местом. Все, что мне было нужно, — это благовидный предлог, чтобы остаться в Тронде, пока с этой жутью на севере не разберутся и пока я не смогу посмотреть на всю нашу печальную эпопею как на порядком испорченные каникулы.

Я заметил, что блондинка смотрит на меня, стоя рядом с товаркой, молодой и весьма хорошенькой, если не обращать внимания на грязь и домотканое платье. Еще одна юная прелестница, бледная, со светлыми волосами, косилась на меня, сидя рядом с немолодым мужиком. Они не были одеты как профессионалки, и не только потому, что лето стояло прохладное. Похоже, в Тронде было обычным делом ходить по тавернам в компании сестры или дочки. Еще одна женщина вошла с улицы, солидная и весьма унылая, пробилась к бару и заказала темного эля. Я задумался, сосредоточенно жуя. Похоже, обычаи Севера здорово отличались от наших, но я не возражал. Я, конечно, мог сколько угодно жаловаться на кузину Серу и на бабкины планы, имеющие целью обойти традиционный порядок наследования, но в целом находил женщин, предпочитающих свободу действий, куда более занятными. В конце концов, чары старины Яла действуют куда хуже, если на пути попадается пожилая компаньонка или несговорчивый братец вроде Алена де Вира.

Я посидел, прислушиваясь к разговорам. Местные говорили по большей части на имперском наречии. Арне сказал мне, что в крупных портовых городах это вполне обычное явление. В деревнях на берегах фьордов можно провести не одну неделю и при этом не услышать ни слова на древнем языке.

На другом конце комнаты трубадур принялся терзать свою мандолину. Я вытер свиной жир с губ и хлебнул эля. Старшая блондинка по-прежнему смотрела на меня, и я улыбнулся ей, как и должно улыбаться Ялану, герою перевала Арал, когда на него смотрит народ. Ее соседу, похоже, не было дела до всего этого — это был хилый субъект с вислыми усами и дергающимся глазом. Однако же любой крестьянин может заколоть ножом, и я подавил инстинктивное желание подкатить и представиться. Вместо этого я решил выставить напоказ все, что имел, и дать пчелам слететься на мед.

— Знаешь «Красную Марку»? — крикнул я парню с мандолиной. В конце концов, ее знают все барды, а он, похоже, немало странствовал.

Вместо ответа, он пробежал пальцами по струнам. Я встал, поклонился дамам и подошел к очагу.

— Принц Ялан из Красной Марки к вашим услугам. Гость на ваших берегах. Я весьма рад находиться в обществе столь грозных воинов и прекрасных дам.

Я кивнул своему новому другу, и он заиграл. У меня сносный баритон, и принцев Красной Марки обучают различным искусствам — мы декламируем стихи, танцуем и поем. Правда, военному искусству уделяется больше внимания, но владение словом и живопись также не чужды нам. К этому стоит добавить, что «Красная Марка» — это бодрая солдатская песня, которая скрадывает недостаток мастерства у исполнителя и побуждает всех прочих присоединиться, — короче, это идеальный способ расколоть лед. Даже ледяные моря Севера не могли устоять против моего обаяния! Я поднял кружку и запел в полный голос, в то время как трубадур заполнял паузы мелодичными нотами.

Что можно с уверенностью сказать о норсийцах, так это то, что они любят петь. Прежде чем я закончил песню или прикончил свой эль, почти все, кто был в заведении, орали «Красную Марку», и незнание слов отнюдь им не мешало. Более того, моя прекрасная блондинка покинула усатика и встала рядом со мной, причем пока она приближалась, я смог заметить, что боги Асгарда щедро наделили ее… во всех отношениях. Бледная красотка тоже оставила отца, чтобы составить мне компанию с другой стороны.

— Так ты принц? — Последний куплет только отзвучал, и белокурая девица, казавшаяся в тот момент более привлекательной, подалась вперед. — Я Астрид.

— Я Эдда. — У другой девушки были очень тонкие черты лица и волосы, струящиеся, словно молоко. — А кто этот воин, который пришел с тобой? Ну тот, большой.

Я сделал все, чтобы недовольство не отразилось на лице.

— Что тебе до него, Эдда? Он, конечно, здоровый, но дамы рассказывают, что в известном отношении он совсем никакой. Весь рост ушел в то, чтобы оторваться от земли, а на самое главное-то и не хватило. Грустная история. Его родители… ну, в общем, брат и сестра…

— Быть такого не может! — У нее рот округлился от удивления.

— Отчего же? — Я печально покачал головой. — А с такими детьми, как известно, случается… Они толком не взрослеют. Вот, присматриваю за ним, как могу.

— Как великодушно с твоей стороны! — промурлыкала Астрид, отвлекая меня от милой Эдды.

— Понимаете, леди, нравственный долг знати…

Кто-то вломился в таверну и перебил меня.

— Бренди, пожалуйста!

Толпа разделилась. Молодой парень, чуть выше меня и чуть старше, прошел вперед, сжимая запястье правой руки, кровь капала на пол.

— Боги… что стряслось?

Эдда всплеснула руками.

— Просто собака. — У парня были золотистые волосы, темнее, чем у нее, вообще он был неплох собой. — А ребенок в порядке.

— Ребенок? — по-матерински забеспокоилась Астрид.

Мужчина подошел к барной стойке, и волосатый воин дал понять, что принесет ему выпивку.

— Псина вырвала его из рук матери.

Кто-то дал парню тряпку, и он обвязал себе руку.

— Дай помогу!

И Эдда покинула меня, Астрид — вслед за ней.

— Ну, я погнался за ней, эта зараза не выпускала добычу, мы малость подрались, я забрал ребенка… и получил вот это.

Он поднял перевязанную руку.

— Разве это не поразительно, принц Ялан? — Эдда покосилась на меня через плечо. На расстоянии она выглядела еще более соблазнительно.

— Поразительно, — уныло пробормотал я.

— Принц? — Он поклонился. — Рад знакомству.

Ну, я в принципе недурен собой. Сомнений нет. Густые волосы, честная улыбка, лицо в порядке, но этот тип словно сошел с языческого фриза, он казался воплощенным совершенством. Я пламенно возненавидел его.

— А вы кто?

Я хотел выразить презрение, способное ранить его, но не выставить меня в дурном свете.

— Хакон из Маладона. Герцог Аларик — мой дядя. Возможно, вы с ним знакомы? Мои ладьи в гавани — те, что под зелеными парусами. — Он хлебнул бренди. — Ага, мандолина! Ну-ка дайте-ка!

Хакон взял инструмент и тронул струны раненой рукой, и тут же музыка заструилась, словно жидкое золото.

— С арфой я управляюсь лучше, но и мандолине не чужд.

— Ой, а вы для нас споете?

Астрид надвинулась на него своими формами.

Вот и все. Я поплелся обратно за стол, а золотой мальчик очаровывал таверну великолепным тенором, исполняя песни, которые здесь любили. Я жевал остывшее жаркое — и с трудом глотал его, да и эль казался скорее кислым, чем соленым. Я гневно взирал из-под полуопущенных век на то, как Хакон стоит, окруженный Астрид, Эддой и другими девицами, слетевшимися на его дешевую показуху.

Наконец мое терпение лопнуло, и я встал отлить. Бросил последний презрительный взгляд на Хакона — тот оторвался от Астрид и последовал за мной. Я притворился, что не замечаю, вышел во двор, но не направился сразу в уборную, а подождал, не закрывая двери и поджидая.

Ветер изрядно усилился, и мне пришло в голову повторить трюк, который я проделывал пару раз у себя дома. Услышав, что он взялся за дверную ручку, я с силой пнул дверь и захлопнул ее. Наградой мне были глухой звук падения и поток ругательств. Я сосчитал до трех и открыл дверь.

— Ой! Слышь, парень, ты в порядке? — (Он лежал на спине, хватаясь за лицо.) — Должно быть, ветер хлопнул дверью. Ужас-то какой!

— …типа того.

Он все еще хватался за нос обеими руками, сначала здоровой, поверх нее — раненой.

Я присел рядом на корточки.

— Дай-ка гляну.

Я взялся за больную руку и тут же почувствовал знакомое тепло. У меня появилась идея, в равной мере прекрасная и достойная презрения. Я крепко схватил его за укушенную руку. Все вокруг померкло.

— Ой! Что за…

Хакон высвободился.

— Да все хорошо. — Я помог ему подняться. К счастью, он не сопротивлялся — я и сам-то едва смог встать.

— Но что?..

— У тебя голова, наверно, кружится. Ты врезался в дверь.

Я повел его обратно в таверну.

Астрид и Эдда сбежались к золотому мальчику, и я отступил, давая им накинуться на добычу. Уходя, я схватил повязку у него на руке за свободный конец и потихоньку сдернул ее.

— Что?..

Хакон поднес руку к глазам.

— И сколько же детишек ты спас?

Я сказал это вполголоса через плечо, возвращаясь к столу, но все же достаточно громко, чтобы это нельзя было не услышать.

— Там нет укуса! — вскрикнула Астрид.

— Ни царапины.

Эдда сделала шаг назад, будто ложь Хакона могла оказаться заразной.

— Но я…

Хакон пялился на свою руку, подняв ее еще ближе к глазам и поворачивая так и сяк в полном изумлении.

— Пусть заплатит за свой гребаный бренди! — крикнул воин у барной стойки.

— Дешевый трюк!

Это сказала толстая тетка, с грохотом ставя на стол пивную кружку.

— Он не родня Аларику!

В голосах послышался гнев.

— Да он ни единого слова правды не сказал, надо полагать!

— Лжец!

— Вор!

— Да он жену свою поколачивает!

Это уже я сказал.

Толпа собралась вокруг бедняги Хакона, он тонул в их криках и собирал удары. Каким-то образом он все же вырвался и выбежал на улицу — ну, то есть его почти что выкинули. Он влетел в грязь, поскользнулся, упал, кое-как поднялся и убрался восвояси, захлопнув за собой дверь.

Я удобно расселся на стуле и снял зубами с ножа последний кусочек мяса. Было вкусно. Не могу сказать, что использование ангельского дара исцеления для того, чтобы нагадить человеку, оказавшемуся красивее, выше, даровитее меня, вызывало гордость, но в общем чувство было довольно приятное. Я оглядел толпу, гадая, кого из девчонок можно опять закадрить.

— Эй, малый!

Крепкий рыжеволосый мужик загородил от меня Астрид.

— Я…

— Да плевать мне, кто ты такой, ты сел на мое место.

У этого типа было красное сердитое лицо, из тех, про которые говорят «кирпича просит», и его внушительная туша упакована в толстую кожу с чернеными заклепками, а на поясе висели нож и топорик.

Я встал — не без усилия, поскольку исцеление раны Хакона изрядно вымотало меня. Я был выше ростом, что не очень-то удобно, когда надо избежать драки. Как бы то ни было, встать пришлось, коль скоро я предпочел освободить место, а не быть из-за него порезанным на кусочки. Я надул щеки и запыхтел — ибо показывать слабость смертельно опасно.

— Люди моего положения не пересекают море ради кабацких драк. Да клал я на то, чье это место!

Тяжесть меча напоминала о его наличии, и я пожалел, что Снорри навязал мне его. Всегда проще выбраться из подобной заварушки, если заявить, что забыл железку дома.

— Грязный ублюдок! — Норсиец посмотрел на меня с издевкой. — Надеюсь, стул-то хоть не обгадил? — Он подчеркнуто нахмурился. — Или пятно не вывести, как ни скреби?

Честно говоря, грязны мы были в равной степени, но его грязь покрывала бледную, как рыбье брюхо, кожу, под которой змеились синие вены, моя — оливковую кожу южанина из Красной Марки, которая остается такой даже вдали от родного солнца и еще более темна благодаря индской крови, что текла в жилах моей матушки.

— Твой стул.

Я отошел, ткнув пальцем в освободившееся место. На мужика этого я смотрел внимательно-внимательно и был готов действовать в любую минуту.

В таверне стало тихо, словно все предвкушали потасовку. Иногда такого никак нельзя избежать, если вы не настоящий профессионал. Почти никому не придет в голову просто удрать со всех ног.

— Он правда грязный! — Викинг показал на стул, столь же грязный, как и все прочие в этом заведении. — А ну давай чисти! Сейчас же!

С улицы зашел еще кто-то, — можно подумать, этому типу была нужна группа поддержки.

— Полагаю, для тебя найдется стул почище, — пропыхтел я, притворяясь, что счел его слова шуткой, и надеясь устрашить его своими габаритами.

Точно так же как трусы инстинктивно влипают в неприятности, многие задиры чувствуют страх за версту. Что-то почти неуловимое подсказало ему, что со мной разделаться нетрудно.

— Я сказал — чисти.

Он угрожающе поднял кулак.

Снорри возник у него за спиной, поймал за руку, сломал ее и отшвырнул его в угол.

— У нас нет времени для игр, Ял. Сюда направляются три ладьи с моряками из Маладона — говорят, что лорд Хакон… в общем, нам только этого не хватало.

И он протащил меня по всей комнате, за нами устремились Арне, Туттугу и близнецы, и мы покинули таверну через черный ход.

— Лагерь разобьем среди холмов, — сказал он, распахивая калитку в стене заднего двора.

И все мои мечты о теплой постели и еще более теплой компании сдуло холодным ветром.

26

Я тащился в хвосте, сгибаясь под тяжестью поклажи. Казалось, Снорри решил, что нам вот прямо необходимо каждому дотащить до Суровых Льдов по нескольку булыжников. Туттугу неуклюже топал рядом, тяжело дыша.

— Ну и чего, приложил мазь?

Он кивнул, продолжая передвигаться походкой человека, забывшего вовремя посетить уборную.

— Жжется, зараза.

— Это горчичное семя.

По здравом размышлении оказалось, что надо бы семена фенхеля, но я решил, что сейчас об этом упоминать уже не стоит.

Я поправил заплечный мешок, но так стало еще хуже.

— Что, Туттугу, предвкушаешь, как ты обагришь топор кровью врага?

Мне было необходимо понять, что творится в голове у викинга. Единственным шансом на спасение было понимание того, что движет этими людьми.

— Честно? — Туттугу покосился на остальных: первая пара близнецов обогнала нас по склону метров на двадцать.

— Ну давай для начала честно, а если окажется, что это как-то совсем неудобоваримо, можно будет и приврать.

— Честно… Я бы лучше остался в Тронде с большой миской печени с луком. Поселился бы там, рыбачил, женился бы.

— А обагрить топор?

— Боюсь до усрачки. Единственное, что не дает удрать с поля боя, — это мысль о том, что все остальные бегают быстрее и что меня при таком раскладе быстренько заколют в спину. Лучше уж встретить врага лицом к лицу. Если бы боги даровали мне ноги подлиннее… я бы сбежал.

— Гммм. — Я пристроил поклажу поудобнее, насколько это вообще было возможно. А то уже легкие разболелись от натуги. — Тогда зачем ты поперся на эту гору?

Туттугу пожал плечами.

— Я не такой храбрый, как ты. Но другого выхода нет. Это мой народ. Я не могу их покинуть. А если все ундорет действительно перебиты… кому-то нужно за это заплатить. Пусть я даже не хочу быть тем, кто вытрясет из них эту плату, — они должны ответить.

Мучительный подъем по склону горы сподвиг меня на дальнейшие поиски предлога избежать всего этого. Я стиснул зубы и с грехом пополам догнал Снорри, шагавшего впереди.

— Этот твой Сломай-Весло, он же типа полководец, важный человек, да?

— Сломай-Весло знаменит, он из клана Хардасса. — Снорри кивнул. — Сторонников у него много, но он не правит в Хардангере. Его скорее боятся, чем любят. Есть в нем что-то пугающее. Когда он смотрит на кого-нибудь, ему трудно сопротивляться, энергия Свена увлекает людей за собой, но стоит ему отвернуться — снова вспоминаются причины ненавидеть его.

— Но тем не менее… — Я остановился, чтобы перевести дыхание. — Тем не менее не собирается же он торчать годами в крошечной крепости посреди ледяной пустыни? Для такого человека это странно. Трудно представить, чтобы он сидел на месте.

— В Тронде мы не только скупали меха, Ял. — Снорри оглянулся на отстающих. Точнее, на отстающего — Туттугу. — Тронд — лучшее место на Севере для того, чтобы узнать, что происходит. Слухи прибывают на ладьях. Свен Сломай-Весло устраивает набеги по всему побережью. Кланы Вайландер и Крассис в Отинсфьорде, Ледяные ярлы в Мьянарфьорде и Хорост на Сером берегу — все пострадали, и серьезно. Много убитых и пленных. По последним сообщениям, они добрались до Уулиска. Там Свену нечего искать, кроме дороги к крепости, где он будет зимовать. Лед запирает весь Север на долгую-долгую ночь. Все замирает и ждет весны. Сломай-Весло чувствует себя в Черном форте в безопасности. Мы дадим ему урок и покажем, что это не так.

На это мне было нечего ответить, помимо того, что из меня и ученик-то никакой, не то что учитель.

Мы продолжали путь, километр за километром, по безжалостным склонам гор, поднимающихся от моря к самому небу. Усталость навалилась, утягивая в темную бездну. Я ворчал по поводу тяжелой поклажи, покуда не иссякли силы даже для этого. Несколько раз хотелось выкинуть меч, просто чтобы не тащить его на себе. Наконец я впал в забытье и переставлял ноги, мысленно прокручивая картины прошедшего вечера, особенно с участием Астрид и Эдды. Внезапно меня осенило: человек, который вошел, опустил капюшон и тут же выскочил, его копна черных волос, седеющих на висках…

— Эдрис! — Я остановился. — Снорри! Этот засранец Эдрис Дин был там. В городе!

Снорри повернулся и поднял руку, давая всем знак остановиться.

— Я тоже видел его и еще с десяток людей из Хардангера. Собственно, это было одной из причин нашего спешного ухода. Красные викинги весьма влиятельны в Тронде.

Отряд поджидал нас с Туттугу.

— Лагерь разобьем здесь, — сказал Снорри. — И будем нести дозор на случай, если еще кто-нибудь пожалует.

Спать в горах — жуть жуткая, но надо признать, что вынести это намного легче в толстом меховом спальном мешке, обшитом тканью и кожей, защищающими от ветра. Снорри и его товарищи потратили деньги не зря, и спали мы неплохо.

С утра мы наскоро перекусили черным хлебом, холодной курятиной, яблоками и прочей провизией из Тронда. Вскоре нам придется обходиться галетами и сушеным мясом, но пока что мы ели как короли. По крайней мере, как обедневшие короли, которых каким-то чудом занесло на склон горы.

— Какого хрена Эдрис приперся в Тронд? — спросил я, озвучивая вопрос, на который у меня с вечера попросту не хватило сил.

— То, за чем мы гонимся, точнее, то, что нас влечет, усыпало наш путь препятствиями. — Снорри жевал хлеб так яростно, будто это было сырое мясо на кости. — За всем этим стоит Мертвый Король, и он собирает людей, живых и мертвых. Людей особого рода, вроде Сломай-Весла и этого Эдриса.

— Значит, Эдрис погонится за нами?

Я надеялся, что нет. Он меня пугал больше, чем можно было представить. Что-то в нем не давало мне покоя. В Эдрисе было нечто, свойственное людям вроде Мэреса Аллуса, — скрытая угроза, которая, случись ей выйти наружу, будет гораздо опаснее обычной жестокости.

— Скорее, попытается обогнать нас. — Снорри сглотнул, встал и потянулся так, что у него кости захрустели. — Он направляется в Черный форт или, возможно, сначала в подледные шахты. Если Эдрис их там предупредит, наши шансы невелики.

Ну, у нас в любом случае не было шансов, но это мнение я оставил при себе. Возможно, если Эдрис и правда их предупредит, остальные поймут, что предприятие безнадежно, и угомонятся.

— Хорошо, но… — Я тоже встал и закинул мешок на плечо. — Все же объясни мне, зачем эта жуть из Красной Марки тащится тысячу километров, а то и больше, до какой-то богом забытой дыры во льдах.

— Я много чего не знаю, Ял. Сейджес сказал кое-что, хотя это может оказаться ложью. Скилфа могла сказать больше…

— Что? Когда?

Я ничего такого не помнил.

— А она не говорила с тобой? — Снорри поднял бровь.

— Как же, говорила — ты сам слышал. Какой-то бред про моего двоюродного деда Гариуса и про то, что я думаю членом. Жуткая старая карга, у которой крыша совсем поехала.

— Я имел в виду… без слов. — Он нахмурился. — Она все это время говорила у меня в голове.

— Гммм. — Я подумал, стоит ли верить голосам в голове у Снорри вер Снагасона. Похоже, у него там собралась целая компания, и кто знает, сколькими голосами может говорить Аслауг? Или возможно, Баракель сделал все, чтобы слова Скилфы не достигли меня, — хотя я сомневался, что эта избирательная глухота соответствует моим интересам. — Я не знал. Расскажи мне.

— Нерожденных трудно призвать. Очень трудно. Лишь изредка это получается, если совпадут условия, место, время и обстоятельства.

— Да это-то все знают!

Я, правда, слышал в первый раз.

— И поэтому они так разбросаны.

— Да.

— Но приказ Мертвого Короля, касающийся Суровых Льдов… Работа, которую там выполняют его прихвостни — сбор нерожденных со всех уголков земли в одном месте. Возможно, когда твой друг в опере попал под удар и сбежал, он бросил задание, с которым был туда направлен, и отправился на общее собрание на Север. Или же он с самого начала собирался туда отправиться после Вермильона, а уж зачем он оказался там, в данном случае не столь важно.

— А-а! — Вашу ж мать! — Но твоя жена в Черном форте, да? А нерожденные — под Суровыми Льдами? Да? Значит, нам с ними не придется пересекаться, верно?

Снорри ответил не сразу, лишь зашагал дальше.

— Да?

— Мы возьмем Черный форт.

Я попробовал вспомнить, что Снорри рассказывал в таверне в Ден-Хагене. Сломай-Весло сказал, что сын его в безопасности. Вот и все. Еще он уболтал Снорри так, что тот схлопотал дубинкой по затылку.

Вокруг меня норсийцы поднимали с земли заплечные мешки и отправлялись в путь. Я уже почувствовал легкое натяжение: проклятие, привязывающее меня к Снорри, начинало действовать.

— Клал я на это!

И я зашагал вперед.

Настоящий Север именно таков, каким Снорри его знал по опыту, а я представлял по невежеству. Сначала кажется, что это один сплошной подъем, потом — чередование спусков и подъемов, какое-то торопливое, стремящееся непонятно куда. Воздух холодный, разреженный, кишащий насекомыми, жаждущими крови. Если вдыхать сквозь зубы, можно хотя бы рассчитывать, что не наглотаешься их. Но чем выше забираешься, тем этих тварей становится меньше.

По большей части здесь голые скалы. В чуть более высоких местах — голые скалы, покрытые остатками зимнего снега. С высоты видны горы, горы и опять горы, меж которых ютятся озера и сосновые леса. Я вовремя внял совету Туттугу и обмотал свои сапоги кроличьими шкурками и кожей тюленя из заплечного мешка. Все это и толстые шерстяные носки позволили мне хотя бы не отморозить пальцы. Однако было ясно, что по мере продвижения на север станет только хуже, на высокогорье Ярлсон ветер с континента колет, как ножи.

Мы постояли в укрытии на вершине хребта, пока Снорри и Арне обсуждали маршрут.

— Эйн, это же ты, да?

Я судил по шраму у глаза.

— Ага.

Близнец с наибольшей ожидаемой продолжительностью жизни улыбнулся.

— Как так вышло, что Снорри тут командует? Ты же наследник ярла Торстеффа, да?

Я не собирался подрывать авторитет Снорри, разве что если вдруг Эйн сможет отдать ему приказ прервать поход, что казалось мне при любом раскладе маловероятным. Но, как принца, меня весьма удивляло, что человек, которому принадлежало по праву рождения каких-то несколько акров каменистой земли на склоне горы, командует местной аристократией.

— Вообще-то у меня семь старших братьев. Две тройни и еще Агар, отцовский наследник. Впрочем, может статься, они все уже мертвы. — Он поджал губы, словно пробуя эту мысль на вкус. — Но Снорри — воин ундорет. О его ратных подвигах слагают песни. Если Эйнхаур и пиршественные залы моего отца сгорят, от моей власти останется лишь пепел. Лучше пусть в последний поход нас ведет человек, который действительно смыслит в военном деле.

Я кивнул. Если у нас нет другого пути, тогда Снорри и правда лучшая кандидатура на место того, кто приведет нас к горькому концу. В любом случае, однако, мне было неприятно думать, что рангом можно вот так легко пренебречь. Может, для сыновей ярла среди снегов это нормально, но в теплой Красной Марке принц — всегда принц. Меня это в известной мере утешило, как и то, что рассвет давно миновал, а значит, Баракель не мог испортить мне настроение своим ценным мнением касательно принцев.

К вечеру второго дня мы увидели среди гор исполинское творение Зодчих. Огромная дамба перегораживала долину, она была выше любой башни и настолько толста, что по ее верху могли в ряд проехать четыре повозки, а внизу явно еще толще. Должно быть, когда-то она сдерживала широкое озеро, хотя с какой целью — непонятно.

— Стойте!

Я устал, а руины были отличным предлогом, чтобы остановиться.

Снорри спустился по склону, хмурясь, но дал нам передохнуть несколько минут, покуда я удовлетворяю свое аристократическое любопытство. Удовлетворил я его сидя, позволив своему взгляду блуждать по долине. Под дамбой из толщи скалы выходили огромные каменные трубы, видимо позволявшие некогда контролировать поток воды, но зачем — опять же неясно. Сооружение масштабом соответствовало горам, и люди на его фоне казались муравьями. Сквозь трубы могло бы пройти несколько слонов, да еще и для ездоков осталось бы место. Здесь нетрудно поверить в рассказы северян про ледяных великанов, которые создали мир и знать не желали о людях.

Я сидел на заплечном мешке рядом с Туттугу и глядел на долину, мы оба жевали яблоки, которые он достал из своей поклажи, сморщенные, но все еще по-летнему сладкие.

— Значит, все имена викингов что-то да значат. Снорри — это «атака», Арне — «орел», близнецы просто пронумерованы…

Я умолк, давая Туттугу возможность самому предложить объяснение, наверняка какое-нибудь героическое. Если имена, что там дают, неизменно попадают в точку, Туттугу должно значить «робкий толстяк», а Ялан — «удирающий с воплями».

— Двадцать.

— Чего?

— Двадцать.

Я покосился на близнецов.

— Боже мой! Бедная твоя матушка…

Туттугу осклабился.

— Да нет, это не имя, данное при рождении, а прозвище. На пиру у ярла Торстеффа по поводу победы над Ходдофом из Железных Холмов было состязание, и я выиграл.

— Состязание?

Я нахмурился, не в силах вообразить, как Туттугу вообще может одержать победу.

— Состязание едоков.

Он похлопал себя по животу.

— Ты съел двадцать… — Я попытался представить, двадцать штук чего именно может осилить один едок. — Яиц?

— Почти. — Он потер свои подбородки, заросшие рыжей щетиной. — Цыплят.

Прошло четыре дня вместо намеченных двух, когда мы наконец увидели с высоты хребта сверкающую гладь Уулиска, а за нами простирались долгие километры гор. Снорри показал на черную точку у берега.

— Эйнхаур.

Отсюда я ничего не мог сказать о том, какая участь постигла это место, разве что у причалов явно не было рыбацких лодок.

— Смотри.

Арне показал дальше на фьорд, в сторону моря. Там была ладья. С места, где мы стояли, она казалась маленькой, словно детская игрушка. У носа — красная точка. Нарисованный глаз?

— Эдрис и его дружки из Хардангера, я полагаю, — сказал Снорри. — Нам нужно поторопиться.

27

Дорога в Черный форт оказалась примерно такой, как ее описывал Снорри. Только намного хуже. Конечно, за нами мог следовать Эдрис, а то и обогнать нас, но на таком обширном пустом пространстве невозможно мыслить категориями погони и преследования. Либо ты один, либо не один. Мы были одни, и враги теснили нас со всех сторон. Ветер и холод Высокогорья — это то, что необходимо пережить: словами их не описать. Мы оставили позади деревья, кусты, затем даже самые неприхотливые травы, и вот мир вокруг нас состоял уже лишь из камня и снега. Снег лежал пятнами, которые далее сливались и превращались в сплошную поверхность. Дни становились короче с пугающей скоростью, и каждое утро Баракель уже не доставал меня, а лишь раскрывал крылья, золотистые от зари, и просил, чтобы я был достоин своего рода. Снорри сидел отдельно от нас, когда солнце заходило, срываясь с неба и таща за собой долгую ночь. В такие моменты, когда льды пожирали солнце, я видел, как она шагает рядом с ним — Аслауг, стройная красавица, сотворенная из мрака, и по пятам за ней следует паучья тень, угольно-черная на фоне снега.

Каждый час превратился в постепенное принятие мрачного будущего и втискивание его в темное прошлое сквозь узкую щель настоящего — момента, похожего на все прочие, наполненного болью и усталостью, в то время как холод подкрадывался, будто любовник, несущий в сердце своем убийство. Я пытался отогреться мыслями о лучших временах, по большей части — в чьей-то постели. Наверное, мозг мой уже пострадал от холода, потому что, сколько бы совокуплений я ни вспоминал — длинные ноги, изгибы, волны волос, — лицо было всякий раз одно — Лизы де Вир, а на нем — то ли насмешка, то ли гнев, то ли нежность. Вообще-то, по мере того как Север вытягивал из меня жизнь, я все чаще вспоминал наши встречи вне постели — разговоры, то, как она проводила рукой по волосам в минуты раздумий, ее умные и точные ответы. Я решил, что это последствия снежной лихорадки.

Мы разбили лагерь в единственном естественном укрытии, какое смогли найти, и жгли уголь, который принесли в заплечных мешках, чтобы хоть немного подогреть еду. Снега к югу от Суровых Льдов иногда таяли. Раз в два года, а может, и в пять особенно жаркое лето заставляло их оттаять до самого камня, кроме очень глубоких мест, и лед, по которому мы шли, нигде не был достаточно толстым, чтобы прикрыть все неровности земли. Однако сами Суровые Льды не таяли никогда — этот сплошной ледяной щит мог отступить на километр или даже на три за много лет, но не более. Земля под ним веками не видела солнца — может, со времен Христа, а может, и вовсе никогда.

Во время долгого перехода по ледяной пустыне все молчат. Рты закрыты, чтобы тепло не уходило из тела. Люди прикрывают лица и сквозь узкие щели смотрят на мир. Они ставят одну ногу впереди другой, надеясь, что получается прямая линия, и отмеряют время по восходам и заходам солнца. И чем дольше пытаешься перемещать свое тело по прямой, тем более извилистыми путями следует ум. Мысли блуждают. Старые друзья наносят визиты. Прошлое не отпускает. Ты видишь сны. С открытыми глазами, топая по льду и шагами отмеряя минуты, видишь сны.

Я видел во сне двоюродного деда Гариуса, лежащего в своей высокой башне, древнее греха и лишь немногим менее зловонного. Сиделки мыли его, носили, кормили, каждый день отнимая у него толику человеческого достоинства, хотя, казалось, этого у него все равно оставалось достаточно.

Гариус, наверное, возблагодарил бы любого бога, что даровал бы ему на день возможность ходить, пусть даже в таком месте. И даже на исходе такого дня, промерзший до костей, измученный, согбенный бедами, я бы не согласился поменяться с ним местами.

Мой двоюродный дед лежал там годами, возраст и болезнь держали его на пороге смерти. Красная Королева говорила нам, что дверь в смерть действительно существует, и казалось, что Гариус стучался в нее с того самого дня, когда увидел мир.

Во сне я вернулся в тот день, когда солнце пробивалось сквозь ставни и когда Гариус вложил в мои руки медальон. У деда были узловатые пальцы, дрожащие, покрытые пигментными пятнами. «Портрет твоей матери, — сказал он. — Сохрани его». Сохранить — значит держать в тайне. Мне тогда было шесть лет, но я уже понимал.

Я сидел и смотрел на старого калеку. Слушал его рассказы, смеялся над ними, как это делают дети, и затихал с широко распахнутыми глазами, когда истории становились страшными. Тогда я толком не знал, что он мой двоюродный дед, и уж вовсе не догадывался, что он брат Молчаливой Сестры, хотя вроде как понятно, что она должна была быть хоть чьей-то сестрой.

Я подумал: интересно, а боялся ли Гариус своей сестры-близнеца, молчаливой женщины с бельмом на глазу? Можно ли вообще бояться своего близнеца? Не похоже ли это на страх перед самим собой? Я знал, что многие боятся самих себя, боятся, что предадут себя, что предпочтут бегство битве, выберут бесчестный путь, заведомо более легкий. Я всегда доверял себе, зная, что обязательно сделаю так, как будет лучше. Лучше для меня, Ялана Кендета. Боялся я себя лишь в тех редких случаях, когда на меня накатывало желание бороться, когда гнев овладевал мной и влек к опасности.

Что знал Гариус, запертый в башне со своими историями и подарками для детишек, о битвах своей сестры? Теперь я рассматривал эти воспоминания как головоломку. А можно ли было смотреть на них иначе? Как на те ребусы, где вроде бы все очевидно, пока кто-нибудь не скажет, что на самом-то деле наоборот и то, что казалось фоном, на самом деле и есть изображение, и вот все меняется, и ты больше не можешь видеть как раньше и считать это все неизменным, устоявшимся, надежным?

Знал ли Гариус, что его младшая сестра решила, что знает, где находится дверь в смерть?

— Ял, — прозвучал усталый голос. — Ял.

Я подумал о Гариусе, брате Красной Королевы, лежащем на узкой койке и сверкающем глазами. Он же явно был старше нее. Знал ли он о планах моей бабки? Что из всего этого было делом рук калеки?

— Ял!

Разве не должен он был стать королем? Разве не он правил бы Красной Маркой, если бы не был так изувечен?

— Ял!

— Что?

Я споткнулся и едва не упал.

— Мы сделаем привал.

Снорри, усталый и согбенный, — ледяная пустыня истощила его мощь, так же как истощала силы любого человека. Он протянул руку — впереди поднимались бесконечные стены Суровых Льдов, прекрасные и невообразимо высокие.

Мы поели, хотя это потребовало дополнительных усилий: омертвевшие пальцы с трудом высекали искры, чтобы поджечь остатки топлива. Мы подогрели котелок на последних углях, зная, что теперь не будет тепла, кроме того, что сумеют выработать наши тела.

Той ночью я очень долго не мог уснуть. Небо над головой прояснилось, и звезды светили все ярче, по мере того как крепчал мороз. Дышать было больно — с каждым вдохом я словно втягивал в себя острые лезвия. Смерть казалась близкой и желанной. Я дрожал, кутаясь в многослойные меха, и грезы настолько овладели мной, что я не был уверен в предстоящем пробуждении.

В мертвый час после полуночи меня разбудила тишина. Безжалостный ветер наконец угомонился, затих. Я с трудом открыл один глаз и уставился в темноту. Чудо явилось внезапно, без предупреждения. В единый миг небо озарилось подвижными волнами света, то красными, то призрачно-зелеными, потом — какого-то невиданного оттенка голубого. И они беспрестанно менялись, змеились и переливались. Тишина и величие зрелища заставили меня затаить дыхание. Все небо было покрыто письменами, сотни километров небосвода величаво танцевали под музыку, услышать которую дано лишь ангелам.

Теперь я знаю, что это наверняка было сном, но в тот миг я верил всем сердцем, и зрелище наполняло меня изумлением и страхом. Ничто прежде или после не заставляло меня казаться себе таким маленьким, и все же эта великая мистерия пляшущего света, выше гор, разворачивающаяся над ледяной пустыней и видимая лишь мне, заставила меня почувствовать себя на краткий миг… значительным.

Утром Фимм не поднялся.

— Теперь моя очередь.

Фьорир зашил брата в спальный мешок при помощи длинной костяной иглы и нитки из жил.

— Он не встанет?

Я покосился на мешок, почти ожидая, что он зашевелится.

— Он замерз, — сказал Снорри.

— Но… — Лицо у меня слишком застыло, чтобы нахмуриться. — Но ты нашел шевелящегося мертвеца, пролежавшего в снегу больше суток.

— Некроманты вкалывают им эликсир. Какие-то масла и соли, по словам Сломай-Весла. Чтобы они не коченели.

Снорри это уже рассказывал, но у меня, кажется, даже память замерзла.

— Эту армию подо льдом… Войско Олафа Рикесона, людей Мертвого Короля, — их же придется разморозить и сделать с ними то же самое. Если у них там нет какой-то особой магии, то ничего и не выйдет. Тащить на юг их, обледенелых, или же достаточное количество топлива — на север… — Я подумал о другой части истории, рассказанной Снорри. О ключе, что откроет врата ледяных великанов, даре Локи. Ключе, способном открыть что угодно. — Возможно, им был нужен лишь ключ Рикесона. Только он.

Почему-то мысль об этом беспокоила меня больше, чем армия трупов, поднимающаяся из-подо льда.

Снорри хотел зайти к форту с запада, чтобы линия Суровых Льдов привела нас к его восточной стене. Если бы он завел нас не туда, мы бы ушли от форта в ледяную пустыню континента, где и умерли бы все до единого, не доставив никому ни малейшего неудобства. В любом случае мы, похоже, шли на верную смерть, и если бы бегство в одиночку хоть немного увеличило шансы на выживание — я бы тут же смылся. Но увы, как обнаружил в бою Туттугу, иногда бегство — самый опасный выбор, а мне меньше всего хотелось умереть, и умереть в одиночку было, наверно, еще хуже.

Я, шатаясь, брел вперед по нескончаемой белизне, размышляя, видела ли мои мучения Молчаливая Сестра, раз уж она умеет заглядывать в будущее. Я с хрустом ломал лед онемевшими ногами, голову наполнил свист ветра. Считала ли она каждый шаг или просто видела наши следы на снегу единой линией? Сколько возможностей предлагало ей будущее? И сколько из них предполагало нашу гибель? Шаг за шагом, слишком замерзшие, чтобы дрожать, умирающие по одиночке. Возможно, в каких-то версиях будущего трещина, что гналась за мной, поймала и уничтожила меня еще до того, как я встретился со Снорри. А в других он, наверное, убил меня, когда я на него наткнулся. Знала ли она наверняка, что ее заклятие поселится в нас и что мы унесем его на север, к самому краю Суровых Льдов? Знала ли она, что ее магия угаснет в нас — или пустит корни и станет чем-то другим, чем-то большим? Была ли она уверена или лишь предполагала, подобно ее внучатому племяннику, игроку, всегда готовому бросить кости еще один раз? Я видел мысленным взором улыбку ее тонких губ, и она меня отнюдь не грела. Шаг за шагом. До бесконечности.

Как и описывал Снорри, Черный форт появился внезапно. Пейзаж не предвещал ничего — ни подъема, ни какого-либо предвестия конца пути. Вот перед нами лишь сплошная белизна, ограниченная с одной стороны Суровыми Льдами, а вот она, та же белизна, но посреди нее — единственная черная точка.

Дорога отняла у нас все силы, а у Фимма и того более, но никто из нас не был еле живой промерзшей развалиной, как Снорри, когда приходил сюда в прошлый раз. По крайней мере, у нас сохранились какие-то резервы, какое-то желание биться. И уж на что я лично не хотел сражения, было яснее ясного: без отдыха и пополнения запасов в Черном форте обратный путь невозможен.

Снорри подвел нас поближе. Быстрее, быстрее. Он хотел попасть внутрь до захода солнца — в надвигающемся бою ему нужна была сила Аслауг. На сплошном белом поле укрыться было негде, и оставалось надеяться, что нас пока не заметили. Оказалось, эта надежда напрасна.

— Стойте! — Эйн поднял руку в перчатке. — В южной башне кто-то есть.

Мы, конечно, были запорошены снегом, но за спиной у нас садилось солнце, и тени могли возвестить о нашем прибытии, если бы этот человек внимательно присмотрелся.

Черный форт — приземистое квадратное сооружение с зубчатыми башнями по углам. Цитадель, ненамного выше внешних стен, стоит посреди большого двора. Снорри считал, что в ней никого нет и что маленький гарнизон обитает в каморках у центральных ворот.

— Востроглазый снимет его, — сказал Снорри. — И тогда мы заберемся.

Арне потер пальцем в перчатке задубевшую на морозе меховую маску, защищающую лицо, на которой уже образовались миниатюрные сосульки. Ветер крепчал и сек нас, словно лезвиями.

— Далеко стрелять-то.

— Не для Востроглазого! — Один из близнецов хлопнул его по плечу.

— И уже темнеет. — Арне помотал головой.

— Давай же! — сказал близнец.

Востороглазый ссутулился.

— Сейчас лук приготовлю. Потом подойдем поближе.

Это было чертовски долго — он достал и развернул лук, нашел тетиву, навощил ее, размял замерзшие пальцы, закрепил тетиву. Конечно, дома, в Вермильоне, меня учили стрелять из лука. Каждому принцу необходимо это уметь. Впрочем, бабка не столько хотела сделать из нас умелых стрелков, сколько была заинтересована в том, чтобы мы понимали плюсы и минусы этого оружия и могли эффективно использовать его на поле брани. В любом случае меткость стрельбы от нас требовалась.

Если эти долгие ненавистные часы учебы чему-то и научили меня, так это тому, что ветер способен выставить дураком даже лучшего стрелка, особенно порывистый.

Наконец Арне собрался, и мы медленно двинулись вперед по снегу, низко пригнувшись, — можно подумать, это вообще на что-то влияло. Фигура на башне несколько раз пошевелилась, на один жуткий миг обернулась в нашу сторону, но не проявила никаких признаков интереса.

— Давай здесь.

Снорри поймал Арне за плечо. Думаю, если бы ему позволили, Востроглазый подошел бы метров на пятьдесят.

— Один, направь мою стрелу!

Арне снял перчатку и прицелился.

В погожий день, не такими окоченевшими руками и без тяжкого груза ответственности он почти наверняка попал бы. Арне отпустил тетиву, и стрела со свистом улетела, невидимая на фоне неба.

— Промах.

Я озвучил очевидное, чтобы нарушить завладевшую нами тишину. Стрела пролетела так далеко от цели, что человек на башне и не заметил ее.

Арне сделал вторую попытку, глубоко дыша, чтобы успокоиться. Пальцы на тетиве побелели.

— Промах.

Я вообще ничего не имел в виду, слово просто само прозвучало в напряженной тишине.

Арне снял защитную маску и покосился на меня. Он пробежал языком по зубам, по большей части коричневым, один был черный, один белый, два отсутствовали вовсе. Он достал еще стрелу и снова занялся башней. Три вдоха, три медленных выдоха, выстрел.

Честно говоря, я выждал несколько секунд. К счастью, все три выстрела ушли вверх, а не угодили в каменную кладку. Человек на башне и ухом не повел.

— Промах, — сказал я.

— Вот сам и делай! — Арне сунул лук мне.

Успокоившись сознанием, что хуже все равно не сделаю, я снял перчатку и натянул тетиву. За считаные мгновения на ветру пальцам стало невыносимо больно. Времени толком не было: вот совсем закоченеют — и всё, бесполезны. Я прицелился, сделал поправку на ветер и немного сдвинул стрелу вправо. Недостаток времени помогал — я хотя бы перестал думать, что именно собираюсь сделать. Говорили, я убивал людей на перевале Арал, но сам я ничего такого не помню. На горе, где мы были со Снорри, один тип буквально наделся на мой меч — и я извинился перед ним за несчастный случай, прежде чем понял, что я говорю. И все это я делал сгоряча, а тут скорчился, руки дрожали, кровь застыла в жилах, и я был готов выпустить стрелу в грудь живому человеку, лишить его жизни без предупреждения, не видя его лица. Совсем другое дело.

— Промах, — прошептал я и отпустил тетиву.

Минуло два удара сердца, и я был уверен, что справился не лучше Арне.

— Да!

Человек развернулся, словно от внезапного удара.

— Да! — заорал Снорри.

— Вашу ж мать!

Это сказал Туттугу, когда страж постоял, после приблизился к стене, шатаясь, хватаясь за руку, затем развернулся и побежал.

— Хель! Стреляй еще раз! — крикнул Снорри.

Человек спустился к главной стене и несся со всех ног к дальней башне, где, видимо, обитали его товарищи. Почему он не смотрел с башни — понятия не имею.

— Все, нам конец!

Я показал на дальнюю стену. Человек мелькал темным пятнышком меж зубцов, спускающихся вниз.

Арне отобрал у меня лук, приладил стрелу и выпустил ее в небо.

— Чума на всех богов!

Он сплюнул, и плевок замерз, не коснувшись земли.

— Зачем тратить еще стрелу?

Я смотрел на стены, думая: интересно, нас перебьют или просто оставят тут замерзать?

Человек упал, тоненько вскрикнув, когда принял стрелу Арне у третьего зубца от двери в башню, в паре метров от убежища.

— Востроглазый! — Близнец толкнул Арне в плечо.

— Полегче, косорукий.

Но стрелок явно был доволен.

Снорри уже поспешил вперед, к стенам. Мы — за ним. Казалось, эти сто метров мы пересекали бесконечно долго. Норсиец достал длинный моток веревки с узлами, который берег от обледенения как раз для этого момента. На одном конце был крюк, подозрительно напоминающий якорь небольшого рыбацкого суденышка. Он забросил его на стену, и тот зацепился с первого раза. Снорри уже был наверху, когда я подбежал к стене. Следующим пошел близнец. Потом Арне, потом я, соскальзывая и ругаясь: на узлах теперь был лед с чужих сапог. Когда я прополз половину пути, мимо просвистело тело человека, убитого Арне. Я прикусил губу и с этого момента молчал.

Когда внизу остался лишь Туттугу, мы подняли на веревке заплечные мешки, а потом втащили и самого толстяка. От этого последнего усилия я хоть немного согрелся. Я помог Туттугу встать на ноги после весьма неловких попыток протиснуться между зубцов.

— Спасибо.

Он быстро и нервно ухмыльнулся и вытащил из-за спины топор. Необычное оружие, похожее на клевцы, пробивающие броню и распространенные на юге.

На шершавом льду под ногами оказались брызги крови стража, они резали глаз после казавшейся бесконечной белизны. Капли приковали мой взгляд. Все разговоры, все дороги вели нас к этому моменту, к этим алым каплям. От абстрактного к реальному, слишком реальному.

— Мы готовы? — спросил Снорри, стоя у тех дверей, к которым бежал страж.

Слово «нет» рвалось с моих губ.

— Хорошо.

Снорри сжал топор обеими руками. У Арне был двуручный меч, у братьев — двусторонние топоры с короткими ручками и ножи. Я вытащил свой меч последним. Снорри удовлетворенно кивнул и положил ладонь на железную дверную ручку. План не нуждался в повторении. Он был проще некуда: убивать всех.

Дверь открылась, скрипнули петли, и мы столпились на пороге. Снорри захлопнул за нами дверь, и я закрыл глаза, ловя миг наслаждения: наконец-то не на ветру! В Красной Марке даже зимними ночами не было так холодно, как в том коридоре Черного форта, но без ветра, по сравнению с тем, что снаружи, это был сущий рай. Мы все уцепились за этот момент, разминая ноги, сгибая и разгибая руки.

Снорри повел нас вперед, вниз по ступеням, в длинный коридор. Мы ожидали найти большинство людей Свена Сломай-Весло в одном месте, что было бы логично, в таком-то холоде. Замерзшие люди имеют обыкновение толпиться у очага плечом к плечу, насколько они вообще в состоянии терпеть друг друга. Там, где топливо так трудно достать, много костров разжигать не станут.

Хотя во многих местах стены были покрыты льдом, казалось, что в Черном форте жарко. У меня горела кожа, жизнь пробиралась в руки и даже грозила отвоевать пальцы.

Арне зажег небольшой фонарь, масло для которого берег всю долгую дорогу. Возможно, его тепло спасло бы Фимма той ночью. У стража не было никакого источника света, он знал путь на ощупь.

У каждой двери мы останавливались, и Снорри дергал за ручку. Двери были не заперты, но некоторые так крепко захлопнуты, что и Снорри с трудом мог их открыть. Первые два помещения оказались пустыми — длинные, узкие, непонятно для чего предназначенные, но точно не для жилья, очагов в них не наблюдалось. Третья комната оказалась забита базальтовыми блоками — такими же, из которых были сложены стены. Материал для ремонта. Четвертая использовалась как уборная, но уже давно — кучи мерзлого дерьма совсем не пахли.

Пятая дверь подалась после некоторых усилий, с громким скрежетом. Мы притихли, ожидая нападения, но никто не появился. Я начал осознавать ужас своего положения, по мере того как тело приходило в себя. Я достаточно согрелся, чтобы дрожать, и в то же время достаточно испугался, чтобы меня начало трясти.

— Хель. — Снорри отпрянул от полуоткрытой двери, лицо его казалось каким-то призрачным в отблесках фонаря.

— Там кто-то есть? — спросил Туттугу, не желая опускать топор.

Снорри кивнул.

— Взгляни сам.

Он подозвал меня, держа фонарь над головой.

Сцена напомнила мне логово Скилфы. Фигуры стояли рядами, так близко, что опирались друг на друга и не падали. Люди, скованные льдом, покрытые инеем, захваченные в разных позах — кто-то свернулся во сне, кто-то бился в агонии, но многие просто опустили головы в том упрямом движении вперед, которое стало мне слишком хорошо знакомо за прошедшие дни.

— Люди Олафа Рикесона?

— Наверное…

Снорри закрыл дверь.

В следующих пяти залах тоже были замерзшие трупы, все — воины. Сотни воинов. Они были мертвы уже много веков, но лед сковал их, храня от времени. Я подумал: если какой-нибудь некромант вернет им дух, будет ли этот дух омрачен столетиями, проведенными в аду?

Близнецы сбились вместе, и минутная радость, которую мы все ощутили, укрывшись от ветра, улетучилась в этом мрачном месте, среди древних мертвецов.

Коридор вел мимо двух винтовых лестниц, вьющихся по узким шахтам. Снорри миновал их. Похоже, эта часть здания использовалась чаще, стены не обледенели, пол присыпан гравием, чтобы не было так скользко.

Промахнуться мимо цели было невозможно. Воздух стал теплее, сильно пахло дымом и готовящейся пищей, — видимо, в котле варили что-то мясное. У меня тут же началось обильное слюноотделение, запах горячей еды мог заставить меня убить за свой ужин. Дверь в конце коридора оказалась выше, чем те, что по бокам, она была окована железом и приглушала доносящиеся изнутри звуки.

Мы переглянулись, думая, как бы организовать вторжение. Как часто случается в жизни, решение было принято за нас. Вдруг выскочил плотно сбитый викинг, крича через плечо явно что-то обидное.

Мелькнула рука Арне, и топорик, что он пока что носил у бедра, засел в темно-рыжей бороде незнакомца. Все выглядело как-то нереально. Снорри и остальные двинулись вперед без единого звука, за исключением топота сапог по камню. Раненый попытался выдернуть топор из шеи и упал, обливаясь кровью.

Я обнаружил, что рядом со мной стоит только Туттугу. Он неловко ухмыльнулся и рысцой убежал за остальными. Я остался один в коридоре, комнаты по обе стороны которого были забиты обледеневшими мертвецами. Донесся первый боевой клич — исполненный ликующей ярости рев Снорри, и остальные устремились в большую дверь вслед за ним. Я собрал все остатки храбрости, какие смог наскрести, и побежал за Туттугу, держа меч наготове.

Зрелище происходящего за дверью завораживало настолько, что Туттугу резко остановился, и я врезался ему в спину, зажав мой клинок между нами. В дальнем конце зала у большого очага сгрудилась как минимум дюжина красных викингов. Каменные столы тянулись через все помещение, и я подумал, что, наверное, сюда приволокли Снорри и повесили на стене.

Люди из Хардангера, или красные викинги, происходили из более смуглого племени, чем ундорет, среди них чаще встречались рыжие и темноволосые. Крепкие люди, широкие в груди, с крупными чертами лица. Они не были вооружены и снаряжены в бой, но у норсийских воинов топоры всегда под рукой.

Снорри вскочил на стол слева и пробежал по всей его длине, отрубил голову одному, сидящему за ним, и раскроил лицо человеку напротив, что был ближе к очагу. Он спрыгнул в самую толпу у очага, размахивая топором. Люди Хардангера разбежались по залу, хватаясь за оружие и пытаясь отодвинуться от Снорри, но натыкались на близнецов, с бешеной скоростью кромсающих плоть широколезвийными топорами.

Один близнец упал — черноволосый викинг рассек ему шею топором. Этот тип был пугающе быстр, высок и худ, мускулы выступали канатами на грязных руках. Туттугу побежал вперед, крича, словно охваченный невыносимым ужасом, и обрушил топор на грудь убийцы, прежде чем тот успел высвободить свой из хребта близнеца. Я видел, как люди Хардангера рассредоточиваются по стенам с оружием наготове. Сомкнуть ряды они должны были, по идее, у входа, где стоял я. И тогда я побежал за Туттугу между столами. Иногда наступление — лучший способ отхода. Я случайно пнул отрубленную голову первого погибшего, и она укатилась в гущу схватки.

Алые дуги изукрасили дальнюю стену зала. Очаг шипел от брызг крови — в нем догорала чья-то рука. Люди шарахались от стальной молнии в руках Снорри, у иных зияли раны, вываливались кишки, другие орали, и кровь из отрубленных конечностей била струей в потолок в пяти метрах над головой. Кто-то еще бросался на Снорри и ундорет, с мрачной решимостью размахивая топором.

Шум, вонь, яркие пятна. Комната закружилась перед глазами, грохот то становился громче, то затихал, время словно замедлилось. Туттугу вытащил свой узкий топор из затылка противника. Я услышал, как хрустнула кость и хлынула кровь, человек упал, вскинув руки, лицо потемнело от ярости, а не от понимания того, что его убили. Здоровенный рыжеволосый мужик с двуручным мечом бросился на Туттугу. У меня за спиной трое спрыгнули со столов, два справа, один слева, желая напоить клинки. Дверь слева от очага распахнулась, выплевывая еще отряд викингов. Предводитель был в стальном клепаном шлеме с наносником. Тот, что шел сразу за ним, поднял большой круглый щит с шипом посередине. Позади толпились еще люди.

Копье протаранило грудь одного из близнецов, бросившегося к дверям. Удар был такой силы, что его отбросило назад, светлые волосы взвились. Кровь хлынула на меня, попала в глаза и в рот, я почувствовал вкус соли и меди. Я услышал крик и понял, что кричу я сам. Красные викинги наседали с обеих сторон, а я смотрел на них из-за алой завесы. Меч мелькнул…

— Ял? — услышал я сквозь грохот в ушах, бешеный стук в груди и боль каждого вдоха. — Ял?

Я видел камни пола, залитые кровью, и черные концы собственных волос, висящие перед глазами, мокрые.

— Ял? — голос принадлежал Снорри.

Я стоял. Рука все еще сжимала меч. Стол справа, стол слева. Окровавленные трупы — под столами, на столах.

— Ял? — беспокойно спросил Туттугу.

— Он в порядке? — произнес кто-то из близнецов. Возможно, уже просто Эйн.

Я поднял глаза. Трое ундорет смотрели на меня с безопасного расстояния. Снорри косился на дверь, откуда пришло подкрепление.

— Берсерк! — Эйн ударил себя кулаком в грудь.

Снорри ухмыльнулся.

— Начинаю понимать героя и дьявола с перевала Арал!

Его тюленьи шкуры были разорваны на бедре и открывали ужасную рану. Другой глубокий порез был в мышце на стыке плеча и шеи, и он сильно кровоточил.

Моя свободная рука тряслась. Я огляделся. По всему залу валялись мертвые тела. У очага они лежали кучами. Арне сидел на столе рядом со мной, мертвенно-бледный, щека была так распорота, что я видел гнилые зубы, половина которых была выбита. Расползающаяся вокруг него красная лужа подсказывала, что состояние зубов — наименьшая из его забот. Рана в бедре задела глубоко лежащую артерию.

— Ял. — Он осклабился, слова с бульканьем выходили из раны на лице. Он соскользнул вниз, почти грациозно. — Но выстрел был хорош, да… Ял?

— Я… — У меня срывался голос. — Отличный выстрел, Арне. Лучше не бывает.

Но Востроглазый уже не слышал. Вообще уже ничего не чувствовал.

— Снорри вер Снагасон!

Из двери за очагом донесся рев.

— Свен Сломай-Весло! — крикнул в ответ Снорри. Он поднял топор и шагнул к очагу. — Ты должен был знать, что я вернусь. За своей женой, своим мальчиком, чтобы отомстить. Зачем ты вообще продал меня?

— О, я знал. — Казалось, Сломай-Весло был доволен, и из-за этого, теперь, когда хаос в моей голове улегся, все страхи вернулись из темного угла, куда их загнало безумие боя. — Было бы нечестно лишать тебя этого боя, верно? А мы, люди Хардангера, любим золото. И разумеется, у моих новых хозяев серьезные траты. Эликсир, который нужен им в этих морозных краях, включает редкие аравийские масла. За такую экзотику нужно хорошо платить.

Даже в помрачении я понял смысл издевки. Снорри сказали, что своей собственной плотью и поражением он оплатил этот ужас. Что бы ни говорили о Сломай-Весле, никто еще не называл его дураком.

Эйн, Туттугу и я встали рядом со Снорри. За дверью было другое помещение, большую часть которого мы не могли разглядеть. Красный викинг лежал наполовину в одной комнате, наполовину в другой с расколотой головой. Эйн вытащил из брата копье — из Трира, если порядок был соблюден.

— Более того, Сломай-Весло, ты мог убить меня и все равно получить как минимум девять десятых своего кровавого золота. — Снорри помолчал, словно ему было трудно задать вопрос. — Где моя жена? Мой сын? Если ты их…

Он захлопнул челюсть, исчерпав слова, на скулах заходили желваки.

Туттугу поспешил перевязать бок Снорри лоскутами от плаща, Эйн удерживал норсийца на месте. Снорри сдался — рана в плече скоро лишит его сил, если не остановить кровь.

— Более того… — повторил Снорри.

— Это так. — В голосе Свена прозвучала печальная нотка. Вопреки своей репутации, он говорил… как король, вещающий с трона. У Свена Сломай-Весло был голос героя и мудреца, и он обвил нас, словно заклинание. — Я пал. Ты это знаешь. Я это знаю. Я согнулся на ветру. Но Снорри? Снорри вер Снагасон все еще прям и чист, как осенний снег, будто он явился из саг, чтобы спасти нас всех. И, кем бы я ни был, Снорри, в первую очередь я викинг. Саги нужно слагать, у героя должен быть шанс выстоять долгой зимой. Мы — викинги, рожденные выстоять против троллей, ледяных великанов, моря. Даже против самих богов. Давай, Снорри. Покончим с этим. Только ты и я. Пусть твои друзья будут свидетелями. Я готов.

Снорри подался вперед.

— Нет!

Я схватил его за руку и потянул назад изо всех оставшихся сил. Проклятие полыхнуло между нами, в результате ему порвало в клочья рукав, а меня отбросило на стол, в глазах помутнело от темных пятен и вспышек света. Ноздри втянули паленый воздух, и я словно опять очутился на улице Вермильона, по которой бежал, словно за мной гнался сам Сатана, и камни трещали у меня за спиной.

— Хель, зачем ты?..

Снорри развернулся ко мне.

— Я знаю… — прозвучало шепотом. Я прокашлялся и снова заговорил: — Я знаю ублюдков.

Эйн нагнулся и поднял брошенный щит. Туттугу забрал еще два со стены.

— Это твои последние мгновения, Сломай-Весло! — заорал Снорри, и тут же Туттугу и Эйн шагнули к двери со щитами.

Арбалетные стрелы врезались в щиты, как только стражи Снорри оказались на виду у стрелков. Снорри издал бессвязный рык и, растолкав спутников, влетел в соседнюю комнату.

Я последовал за ним, все еще немного не в себе. Будь я в здравом уме, я бы присел рядом с Арне и притворился мертвым.

Свен Сломай-Весло стоял в глубине помещения, меньшего, чем то, из которого мы явились. Он был намного выше арбалетчиков. Не уверен, что выше Снорри, но тот рядом с ним перестал так заметно выделяться габаритами. Должно быть, мать этого типа погуливала с троллями. Красивыми троллями. Заплетенная в косу золотисто-рыжая борода и распущенные волосы делали его похожим на короля викингов — с ног до головы, вплоть до золотых узоров на краях помятой железной кирасы. В одной руке у него был отличный топор, в другой — круглый гладкий щит размером с обеденное блюдо.

Эйн подался к тем, что стояли слева, Туттугу — направо. Свен двигался навстречу Снорри.

Когда у вас на пути кто-то вовсю размахивает топором, с этим особо ничего не поделаешь. Лучшее решение — убить владельца топора, прежде чем он нанесет удар. Врага можно пронзить мечом. Но если у вас тоже топор, лучший совет — махать им еще быстрее и надеяться на лучшее. И конечно, махать нужно на некотором расстоянии — примерно на таком же, какое нужно противнику, чтобы махать топором на вас.

У Снорри было другое решение. Он подался вперед, выставив топор, побежал быстрее, чем можно ожидать от человека, замахнувшегося оружием. Этот рывок смешал расчеты Свена, лезвие прилетело долей секунды позже, топорище чуть ниже лезвия ударило в приподнятое плечо Снорри, а топор Снорри врезался в шею Сломай-Весла, не лезвием, но обхватил его шею отрогами-остриями.

На этом все должно было закончиться. Узкая полоса металла, придвинутая к шее мощным усилием. Однако Сломай-Весло каким-то образом умудрился ударить Снорри щитом по голове и пошатнулся, хватаясь за шею. Оба должны были упасть, но, вместо этого, закружились и сцепились, как два борющихся медведя.

Эйн прикончил одного из своих противников и теперь бился со вторым, оба сжимали ножи, пытаясь всадить их друг другу в лицо и не дать противнику сделать то же самое. Туттугу убил своего арбалетчика, но тот успел вытащить кинжал, прежде чем мой приятель размозжил ему голову. Я не видел, насколько серьезна рана, но толстяк схватился за живот, и кровь так хлестала сквозь его пальцы, что дело явно было худо.

Два гиганта стояли, сплетая пальцы, пытаясь одолеть друг друга. Багровый, брызжущий алым с каждым судорожным вздохом, Сломай-Весло прижимал Снорри ниже и ниже. Бугрились мышцы, оба противника кряхтели и тяжко дышали. Казалось, кости не выдержат и в какой-то момент непомерные усилия сокрушат руки, но все происходило медленно, и вот, обливаясь кровью из-под повязок на плече и на боку, Снорри поддался — и быстро оказался на коленях, а Сломай-Весло все еще давил его.

Туттугу оторвал от живота одну окровавленную руку и мучительно медленно нагнулся за топором. Сломай-Весло, который вроде бы этого не видел, лягнулся и сломал воину ундорет колено. Туттугу вскрикнул от боли и упал. Снорри попытался выпрямиться и поставил одну ногу на пол, но Сломай-Весло с ревом пригнул его обратно.

Эйн и воин из Хардангера все еще катались по полу, оба раненые. Я посмотрел на свой меч, уже алый от острия до рукояти. Там Снорри. Мне пришлось сказать это себе: вот мой товарищ, с которым мы прошли бесконечный путь, недели тягот и опасностей… Сломай-Весло нагнул его ниже, оба рычали, как звери. Внезапный разворот — и Свен ухватил Снорри за горло правой лапищей, левая рука все еще была сплетена с рукой Снорри, свободная рука которого пыталась оторвать пальцы от шеи.

Сломай-Весло раскрылся. Наклонил голову. «Боже, Ялан, сделай это!» Мне пришлось крикнуть это самому себе, и, сначала неохотно, потом все быстрее набирая скорость, я побежал к ним, держа меч над головой. Я не хотел попасть в человека на башне, пусть даже стрелой с расстояния в сотню метров, но я хотел, чтобы Свен Сломай-Весло умер, прямо сейчас, прямо здесь, и если мне придется это сделать…

Я опустил руки, рассекая мечом воздух, и каким-то образом прямо в этот миг Сломай-Весло высвободил вторую руку и подставил щит. Дрожь от удара прошла по руке — я словно врезался в камень и выронил меч. Один быстрый рывок — и гигант, оттолкнув Снорри рукой, которой все еще держал его за горло, ударил меня прямо под сердце широкими костяшками пальцев и краем щита одновременно. Дыхание со свистом вышибло из моей груди, ребра хрустнули, и я рухнул как подкошенный.

С пола я видел, как Сломай-Весло отбросил щит и сомкнул вторую руку на горле Снорри. Я-то в итоге смог вдохнуть, а вот Снорри — нет. Воздух влился в мои легкие неразбавленной кислотой, треснувшие ребра заскрипели.

Свен Сломай-Весло принялся трясти Снорри, сначала медленно, потом со все большим остервенением, и лицо его противника потемнело от удушья.

— Ты не должен был приходить, Снагасон. На Севере мне нет равных. Ты — мальчишка, тебе меня не одолеть.

Я видел, как жизнь покидает Снорри, как повисли его руки, и все же мог разве что еще раз вдохнуть. Эйн отцепился от противника, оба лежали без сил. Туттугу валялся в луже собственной крови, глядя на нас, но не в силах помочь.

— Время умереть. Снорри.

И на предплечьях его вздулись мышцы, усиливая хватку, способную сломать весло.

Где-то, невидимое для нас, село солнце.

Снорри поднял руки, сомкнул их на запястьях Свена Сломай-Весло, которые почернели от этого прикосновения. Сломай-Весло оскалился, когда Снорри поднял голову и оторвал его пальцы со своей шеи. Внезапный резкий рывок вниз — и предплечья Свена сломались, из кровавого месива выступили кости. Удар тыльной стороной руки — и он упал рядом с Туттугу.

— Ты? — Голос Снорри смешался с голосом Аслауг. Он встал. — Это передо мной должен трепетать Север.

Он держал в руках щит Свена, в глазах была лишь тьма.

— Лучше. — Свен Сломай-Весло нашел в себе силы засмеяться. — Ты даже, может, и лучше справишься. Уничтожь их, Снорри, пошли их обратно в Хель.

Снорри опустился рядом с ним на колени.

— Я боюсь их, Снорри, да проклянут их боги. Да проклянут боги их всех.

— Где Фрейя? — Снорри схватил его за шею и принялся колотить головой об пол. — Где мой сын? Где он?

Он даже не кричал, а рычал в лицо врагу.

— Сам знаешь!

Сломай-Весло сплюнул кровью.

— Ты скажешь мне!

Снорри надавил ему большими пальцами на глаза.

Как раз в этот момент, когда он начал давить, а Сломай-Весло не то завопил, не то засмеялся, я потерял сознание.

Моменты бесчувствия были для меня единственным спокойным периодом в Черном форте. Впрочем, и они миновали через несколько секунд.

— Время умереть, Сломай-Весло.

Снорри, руки которого были в крови, низко нагнулся над поверженным гигантом.

Тот забулькал кровью.

— Сожги мертвых…

На большее у Свена Сломай-Весло не было времени. Снорри размозжил ему голову резким ударом тяжелого щита.

— Снорри.

Я едва мог шептать, но он поднял глаза, из которых ушла тьма, — они снова были ясными и прозрачно-голубыми.

— Ял!

Невзирая на раны, он мгновенно очутился рядом и, глухой к моим протестам, схватил меня за капюшон теплой куртки. На миг я подумал, что Снорри собирается мне помочь, но он подтащил меня к Эйну и уложил рядом.

Красный викинг рядом с Эйном выглядел вполне себе мертвым, но Снорри на всякий случай отобрал у него кинжал и перерезал ему горло.

— Живой? — Он повернулся к Эйну и отвесил ему пощечину. Эйн застонал и открыл глаза. — Хорошо. Сможешь помочь ему, Ял?

— Я? — Я поднял руку. Сам не знаю зачем — может, чтобы воспротивиться предложению, но это лишь вернуло мне еще один проблеск воспоминаний из самой гущи битвы — что я тоже ранен, в бедро. — Да я еще в худшем виде, чем он.

Учитывая, что некоторые раны я получил, не осознавая этого, или просто забыл, это было почти правдой. Но у Эйна была колотая рана в груди. Она пузырилась кровью с каждым вдохом. Смертельная.

— Ему хуже, Ял. И ты не можешь вылечить себя сам, мы же знаем.

— Я не могу вылечить вообще никого, когда сам умираю. Это меня доконает.

Хотя, если умру, по крайней мере больше не буду мучиться. Казалось, что мой бок нафаршировали толченым стеклом.

— Магия здесь сильнее, Ял, ты, наверное, почувствовал ее, когда пытался прорваться? Я почти вижу, как ты светишься ею.

В голосе послышались умоляющие нотки. Он жалел не себя — на это он был не способен, — а последнего из своих соотечественников.

— Иисусе! Значит, вы меня все же доконаете.

И я шлепнул ладонью по ране Эйна — крепче, чем следовало бы.

Моя рука мгновенно вспыхнула, так ярко, что на нее было больно смотреть. Боль моя неимоверно усилилась, с ребрами творилось нечто невообразимое. Я почти тут же отдернул руку, тяжело дыша и ругаясь, сплевывая кровавую слюну.

— Хорошо. Теперь Туттугу!

Меня поволокли, и я одним глазом увидел, как Эйн с трудом сел, озадаченно тыча в залитую кровью, но неповрежденную кожу там, где кинжал вошел ему под ребра.

Снорри положил меня рядом с Туттугу, и мы встретились взглядами, оба слишком обессиленные, чтобы говорить. Викинг, который и так был бледным, стал уже и вовсе синевато-белым. Снорри перевернул Туттугу, довольно легко, несмотря на то что тот был отнюдь не худ, отвел его руку от раны на животе и невольно втянул воздух сквозь зубы.

— Худо. Тебе нужно вылечить это, Ял. Остальное подождет, но не это. Кишки перерезаны.

— Не могу. — Я бы уж лучше проткнул себе ладонь ножом или взял в рот горящий уголь. — Ты не понимаешь…

— Он умрет! Я знаю, что Арне ушел слишком далеко, но это — медленная смерть, ты можешь ее остановить.

Снорри продолжал говорить, слова его уходили куда-то мимо. Туттугу не говорил ничего, только смотрел на меня, и мы оба лежали на холодном каменном полу, слишком слабые, чтобы шевелиться. Я вспомнил, как он сказал мне на склоне холма над Трондом, что сбежал бы с любого поля боя, будь у него ноги подлиннее. Родственная душа, почти так же погрязшая в страхах, как и я, но все равно явившаяся сражаться в Черный форт.

— Заткнись, — сказал я Снорри. И он заткнулся.

Подошел Эйн, двигаясь со стариковской осторожностью.

— Я не могу. Правда не могу. — Я покосился на свою свободную руку. Другая все еще зачем-то сжимала меч, — наверное, он кровью приклеился. — Не могу. Но отправляться в Вальхаллу с триппером — не дело.

И я снова показал взглядом.

Наконец Эйн понял намек. Я крепко зажмурился, заскрипел зубами, сжал все, что можно было сжать, и он схватил меня за предплечье и положил мою руку на рваную рану Туттугу.

Оказалось, исцелить Эйна было совсем не сложно…

28

Я очнулся у жарко натопленного очага. Бок, зараза, болел, но тепло радовало несказанно, и если не шевелиться, то было очень даже хорошо.

Постепенно давали о себе знать другие повреждения. Пульсирующая боль в бедре, колющая в руке, нытье во всех мышцах, даже в тех, название которых я при всем желании не вспомнил бы.

Я открыл один глаз.

— Где Снорри?

Меня уложили на один из столов, на тот конец, что ближе к огню. Эйн и Туттугу сидели у очага, Туттугу привязывал дощечку к колену, Эйн точил топор. Оба промыли и залатали свои раны — ну, или им кто-то помог.

— Сжигает мертвых. — Туттугу показал на дальнюю дверь. — Строит костер на стене.

Я попытался сесть и тут же лег, страшно ругаясь.

— Да где ж он столько дров возьмет? Почему бы не оставить мертвецов во льду?

— Он нашел дровяной склад и снимает двери с петель, и ставни тоже.

— Но зачем? — спросил я, не будучи уверенным, что хочу услышать ответ.

— Из-за того, что придет с Суровых Льдов, — сказал Эйн. — Он не хочет, чтобы эти тела напали на нас.

Он не сказал о том, что там лежат и трое его братьев, но по лицу было видно: он как раз это и имел в виду.

— Если они замерзли, то не смогут…

Я снова попытался сесть. Это могло бы стать первым шагом к побегу.

— Могут не успеть замерзнуть, — сказал Туттугу.

— А Снорри не хочет, чтобы кого-то могли осквернить после…

Эйн положил точильный камень и полюбовался лезвием в отблесках огня.

Эти двое, спасенные мною, умудрились напугать меня до полусмерти. «Не успеть» и «после» звучало не слишком оптимистично. Труп обычно промерзает за одну ночь.

— Мы ожидаем… неприятностей… к утру?

Я попытался произнести эти слова так, чтобы они не были похожи на нытье, но не слишком преуспел.

— Никаких «мы». Так Снорри сказал. Говорит, они идут.

Туттугу затянул покрепче повязку на колене и едва не взвыл от боли.

— Откуда он знает?

Я сделал третью попытку сесть, подстегнутый страхом, и на этот раз получилось, только ребра похрустывали.

— Снорри говорит, ему темная сказала. — Эйн положил топор и покосился на меня. — И если он не управится в темноте, придется делать это все при свете дня.

— Это… — Я слез со стола, и боль заставила меня прерваться. — Это безумие. Он найдет жену и ребенка, и мы уйдем! — Я предпочел не уточнять, найдет он их живыми или мертвыми. — Сломай-Весло мертв, дело сделано.

Не дожидаясь возражений, я заковылял к дальней двери. Дорогу показывали мазки крови, подсохшие до черного и темно-красного цвета. Откуда у Снорри взялись силы вытащить без малого тридцать трупов по коридору на стену форта, я не знал, но был уверен, что ему не хватит ни топлива, ни выносливости, ни времени, чтобы дополнить погребальный костер мерзлыми мертвяками из армии Олафа Рикесона.

Ступени, ведущие вверх, к внешней двери, были скользкими от крови, уже подмерзшей на краях. Открыв дверь, я обнаружил, что ночь озарилась огромным костром и ветер относил оранжевое пламя в сторону укреплений. До источника жара было каких-то двадцать метров, но я сразу почувствовал холод, нечеловеческий холод края, не приспособленного для людей — вообще не приспособленного для жизни.

— Что, уже точно?

Мне пришлось кричать, чтобы перекрыть треск костра и ворчание ветра.

— Они идут, Ял: мертвецы с Суровых Льдов, некроманты, что гонят их, Эдрис и оставшиеся люди Сломай-Весла. — Он помолчал. — Нерожденные.

— Тогда какого хрена ты тут торчишь? — заорал я. — Ищи жену и сына и пойдем.

Я проигнорировал тот факт, что сам еле смог преодолеть коридор и что, если ребенок был здесь, мы не смогли бы проделать с ним обратный путь. Такая правда слишком неудобна. И потом, женщина и мальчик наверняка были мертвы, а я предпочел бы погибнуть, идя через льды, чем натолкнуться на некромантов и всю эту их жуть.

Снорри отвернулся от костра, глаза его покраснели от дыма.

— Пошли внутрь. Я сказал нужные слова. Огонь вознесет их в Вальхаллу.

— Только не Сломай-Весло и его ублюдков.

— И их тоже. — Снорри оглянулся на костер, и полуулыбка изогнула его рассеченную губу. — Они погибли в бою, Ял. Этого достаточно. Когда мы будем биться с йотунами при Рагнареке, все люди, чья кровь горяча, встанут плечо к плечу.

Мы вошли вместе, Снорри старался не обгонять меня, когда я еле ковылял по лестнице и раз даже оступился. Я успел выдать весь свой обширный запас нецензурных слов, прежде чем оказался внизу.

— Нам нельзя здесь оставаться, Снорри.

— Это крепость. Где лучше находиться, когда враг наступает?

Тут он оказался прав.

— И долго я был в отключке? Сколько времени осталось?

— До рассвета два часа. Они будут здесь еще до этого.

— И что нам делать?

Сломай-Весла уже было более чем достаточно. Я не горел желанием выяснять, что могло устрашить даже чудовище вроде него.

— Забаррикадируемся в кордегардии и будем ждать.

Мне, конечно, была симпатична сама идея обороны, но на Снорри это было не похоже. Само его имя значило «атака». Удерживать позиции значило признать поражение. Но он уже принял решение, я это видел. Я мог излечить его раны не больше, чем свои. Когда я просто шел рядом с ним, воздух неприятно потрескивал. Даже на расстоянии метра у меня мурашки шли по коже, будто где-то внутри моих костей магия Молчаливой Сестры, вырвавшаяся в мир, искала выход наружу. Она хотела пронзить меня и воссоединиться со своим темным близнецом, высвободившимся из Снорри, воссоединиться и устремиться к горизонту, снова и снова раскалываясь и сплетаясь, покуда мир не окажется в руинах.

В кордегардии было несколько помещений, по большей части выходивших окнами на ворота, что позволяло высунуться навстречу незваным гостям. Вдобавок три специальных отверстия позволяли поливать всякой гадостью любого, кто приблизится к воротам. В такой близости от Суровых Льдов обливание даже простой водой могло оказаться для визитеров смертельным. В комнате был очаг, по обе стороны от которого находились дрова и два медных ведра с углем. Туттугу и Эйн принялись разжигать огонь, неловко двигаясь из-за ран. Туттугу соорудил себе костыль из копья, обломков мебели и подбитого ватой плаща, но было ясно, что так он далеко не упрыгает. Наши боевые резервы состояли фактически из Снорри и Эйна, да и те были не в лучшем состоянии. Туттугу и я на пару не выдержали бы даже нападения решительного двенадцатилетнего парнишки, вооруженного палкой.

Двери и ставни были тяжелыми, железные засовы смазаны и задвинуты.

— Они через стены полезут, — сказал я.

— Мертвецы не полезут.

Снорри помахал руками, разминая их. Теперь у него был топор Свена Сломай-Весло, а может, он просто отобрал у того украденный отцовский.

— Но хардангерцы точно полезут.

Эдрис будет с ними. Я не мог объяснить, почему он пугал меня больше, чем викинги, но это и правда было так.

— Не думаю, что у них есть крючья и даже веревка. Но всякое может быть. — Снорри пожал плечами. — Мы не можем патрулировать стены форта силами двух человек. К нам могут пожаловать с трех сторон сразу — и либо залезут, либо нет. В любом случае они начнут страдать от холода. Мы будем караулить в кордегардии и на месте решим, что нам делать.

— Но ведь темно же!

— Если они придут ночью, Ял, они принесут свет, верно? Нельзя же лезть на стену вслепую. Уж не знаю, как там видят мертвые и нужен ли им свет, но мертвяки, которых я видел в Восьми Причалах, были точно такими же, как на горе в Чами-Никсе. На стены они не полезут.

— А нерожденные?

— Пусть приходят.

И он внезапно взмахнул топором.

Нести стражу выпало мне и Туттугу, по очереди. Тем, кто еще мог драться, не было смысла отмораживать себе задницу на крыше. Туттугу сторожил первым. Я мог только догадываться, чего ему стоило забраться наверх по лестнице с больным коленом. Я нашел его укутанным в меха, синим от холода, в полуобморочном состоянии, когда час спустя пришел заступать на смену. Эйну пришлось помочь другу спуститься.

Я караулил в темноте, ветер вовсю завывал, и не было видно ничего, кроме света костра у восточной башни. Тепло мне было лишь последние несколько часов, но обжигающий холод на улице все равно ошеломил. Я с трудом мог представить, как мы терпели это день за днем.

В темноте, пока я медленно прохаживался по стене, сознание выкидывало странные штуки — я слышал сквозь ветер голоса, различал в ночи краски и лица из прошлого. Я представлял Молчаливую Сестру, здесь, во льдах, ее лохмотья развевались на ветру, а она замыкала вокруг форта кольцо рун, расписывая его стены своим заклятием. Ей следовало бы быть здесь, этой старухе. Она каким-то непостижимым образом привела нас сюда. Это была ее вина. Я называл ее злом, эту женщину с бельмом, ведьму, что сжигала людей в их домах. И все же казалось, что в каждом случае ее подлинной целью был нерожденный или какой-то еще слуга Мертвого Короля. Люди просто попадались на пути. Или может, были наживкой.

Как принцу, мне объясняли, что добро противостоит злу. Мне показали добро в сиянии рыцарской чести и зло, скорчившееся в осознании собственного ничтожества, увенчанное рогами. И я всегда думал: интересно, а где же в этой грандиозной схеме я, мелкий Ялан, состоящий из ничтожных желаний и пустых вожделений, недостаточно значительный для зла и, в лучшем случае, кривовато подражающий добру. А теперь оказалось, что полуслепая женщина из моих детских кошмаров — моя двоюродная бабка. В самом деле, если двоюродный дед Гариус — подлинный король, тогда Молчаливая Сестра, которая старше моей бабки, — его наследница?

Я заморгал под задубевшей на морозе кожаной маской, пытаясь стряхнуть усталость и, возможно, смятение. Я заморгал, чтобы прояснить замутненное зрение. Угли костра плясали на ветру на фоне черной ледяной равнины. Несмотря на ветер, они не улетали. Я еще несколько раз моргнул — они были все там же.

— Ох ты ж зараза! — сказал я онемевшими губами.

Фонари.

Они приближались.

29

Снорри смотрел на наступление сквозь щель в ставнях. Я чувствовал режущий, как ножом, ветер даже у очага.

— Они идут к передним воротам.

— Сколько их? — спросил я.

— Пара десятков, может, чуть больше.

Я ждал целую армию, но их неспроста было мало. Привести целую толпу сюда, где выжить-то толком невозможно, было бы невероятно трудно, да и бессмысленно, если большую часть работы могли выполнить мертвяки. Но это снова заставило задуматься о пленных. Их продали на юг. Я прежде не слишком об этом задумывался, но если пленные были нужны для рытья льда, то… Бред какой-то — они бы просто перебили всех пленных и заставили работать уже мертвых, не знающих усталости и не нуждающихся в тепле и пище.

— Пленных нет! — сказал я вслух: не шепнул, не крикнул, просто констатировал факт.

— За ними плетется с полсотни мертвяков. По крайней мере, столько я могу разглядеть при свете фонарей, но группа тесная. Там могут быть островитяне и некроманты — трудно сказать.

— Что?.. — Я не мог толком подобрать слова. — Почему?..

Если пленных нет… то где Фрейя и маленький Эгиль?

— Люди приближаются к дверям. — Снорри подошел к центральному люку. — Масло.

Подошел Эйн с железным ведром масла, подогретого на огне. Нес его щипцами, обмотанными тряпкой. Очевидно, кипяток замерз бы мгновенно и упал дождем мелких кристаллов.

Снизу донеслось три глухих удара, — похоже, кто-то колотил в ворота. Снорри откинул люк, и Эйн опорожнил ведро, после чего люк сразу же прикрыли, заглушая вопли.

— И что теперь?

Туттугу смотрел широко раскрытыми глазами — он достаточно пришел в себя, чтобы испугаться.

— Ял, давай обратно на крышу, карауль, — сказал Снорри.

— Ступеньки меня доконают; если не что другое — то они.

Я помотал головой и, насколько мог, шустро полез по веревочной лестнице.

С крыши я видел то, что описывал Сноррри, — больше ничего. Возможно, только они и пришли. С колотящимся сердцем, трясясь от холода и от мысли, что там может таиться внизу, я обошел стену. Ничего. Никаких других источников света, вообще ничего не видно. Это меня и беспокоило, и в целом, и по какой-то еще причине, которую я сам не мог точно определить.

Долгие минуты было слышно лишь завывание ветра, викинги стояли под прикрытием стен, мертвые — за стенами, никто не двигался с места. Я был в ужасе, причин для этого хватало — там, внизу, были мертвые, желавшие, чтобы мы присоединились к их рядам: лишь безумец не испугался бы.

Смотреть было не на что, кроме фонарей, — и я смотрел на них. Теперь я сам не понимал, как ухитрился убедить себя, что это лишь угли из костра, отнесенные ветром. Похоже, ум тратит половину времени на чистый самообман. Или я себя сбил с толку… Я еще немного посмотрел на светящиеся точки, потом хлопнул себя по лбу. На самом деле люди не так часто делают это, когда внезапное понимание освещает их череп изнутри, — но я поступил именно так. А потом понесся вниз по обледеневшей лестнице, прыгая через ступеньку или даже через две и с каждым ударом матерясь от боли.

— Что? Что такое? Что ты там видел?

Все трое заговорили разом, когда я согнулся, хватаясь за ребра и силясь вдохнуть.

— Дайте ему место, — сказал Снорри и сделал шаг назад.

— Я…

Порез на ноге, зашитый Эйном, пока я спал, разошелся, и кровь потекла по бедру.

— Что ты видел?

Туттугу был весь белый.

— Ничего.

Я выдохнул единственное слово и втянул в себя воздух.

— Что?

Трое смотрели на меня ничего не понимающими глазами.

— Ничего. Только фонари людей из Хардангера.

Они по-прежнему ничего не понимали.

— Костер на стене не горит.

Я показал примерно туда, где его разжег Снорри.

— Да не мог он прогореть, — сказал Эйн. — Завтра там будет все еще жарко.

— Да, — кивнул я. Когда я спускался доложить о наших посетителях с Суровых Льдов, костер представлял собой десять метров рыжих углей в языках пламени на ветру.

— Пойду гляну.

Эйн взял с полки фонарь и направился к тяжелой двери в коридор. Грохот снизу остановил его. Это было больше похоже на таран, чем на удары щита о дерево, которые мы слышали раньше.

— Туттугу! Масло! — И Снорри сорвал крышку с люка. Он посмотрел вниз и нахмурился. — Там ничего не…

БУММ!

Звук удара заглушил его.

— Хель! Это же изнутри!

Снорри подскочил к Эйну, который стоял спиной к двери.

— Я выясню…

Эйн умолк и пошатнулся вперед. Раздался удар — и треск. Теперь у него из затылка торчало что-то острое, толстое и покрытое кровью. Мгновением позже дверь слетела с петель, и ужас, стоявший за нею, сбросил ее и тело Эйна с того, на что их насадил.

— Иисусе!

Крик. Что-то горячее потекло по моей ноге. Я предпочитаю думать, что это была кровь. Что-то перегородило коридор — крутящаяся масса расплавленной и почерневшей плоти, торчащих костей, тут мятый шлем, там еще дымящийся череп — зловонные остатки погребального костра, ожившие и напоминающие скорее отвратительного исполинского слизня, чем что-то человеческое.

Снорри проскочил мимо меня, крича и размахивая топором. По комнате полетели куски горелой плоти. От вони я рухнул на колени, меня вывернуло — почти все попало в люк, но там, внизу, никого не было, чтобы принять поток на себя. Рев Снорри звучал еще какое-то время, перебиваемый ударами снизу.

Примерно в то время, когда я наконец поднял голову, Снорри прервал атаку. Кошмар протиснулся в комнату где-то на метр, полностью перекрыв выход и закрыв ноги Эйна до бедра. Кроме того места, куда снова погрузился топор Снорри, казалось, он больше не двигался.

— Готово, — произнес Туттугу из-за очага. Нервный, он почти прыгал на единственной здоровой ноге.

Туттугу едва успел закрыть рот, когда с пола поднялась голова Эйна. Глаза, которыми он смотрел на меня, были похожи на те, что я последний раз видел на горе в Роне, — и в них был тот же голод нежити. Губы изогнулись, но что бы он ни хотел сказать, так и не произнес: Снорри топором снес ему голову.

— Прости, брат.

Он схватил голову за волосы и бросил ее в пылающий очаг.

— Это еще не все, — сказал я.

В костре было куда больше того, что сейчас лежало перед нами.

Словно в подтверждение, дверь разлетелась в щепки — точнее, даже не сама она, а то, что удерживало на месте засов. Два человека могли без особых затруднений открыть ворота изнутри, но лишенный разума монстр, которого подняли некроманты, не обладал требуемой сообразительностью и ловкостью. Вместо этого он вынес дверь вместе с засовом и теперь, израсходовав силы, подобно своему меньшему собрату наверху, рухнул в им же расчищенный проход.

— Что теперь?

Мне нужно уже было куда-то сбежать.

— Бежим, — сказал Снорри.

— Слава богу!

Хотя с переломанными ребрами я мог разве что ковылять. Я чуть подождал и взглянул на норсийца. Казалось, он наконец признал поражение — Снорри бежит от схватки.

— И куда?

Он уже открыл вторую дверь, ту, что вела в помещения в толще стены влево от кордегардии, напротив тех, в которых мы бились со Свеном Сломай-Весло.

— В цитадели есть укрепленная комната с железными дверями и множеством замков. Нам надо продержаться до утра.

Он поспешил в промерзший коридор, клубы дыхания вились в воздухе.

— Зачем?

Я заковылял следом, пытаясь не отставать. Я был за то, чтобы прятаться и убегать, но надеялся, что для этого найдется повод получше, чем просто откладывать неизбежное. У меня за спиной стучал по камням костыль Туттугу, поспешающего насколько возможно.

— Зачем? — повторил я, едва дыша после ста метров пути.

Снорри ждал у лестницы. Он посмотрел мимо меня на болтающийся фонарь Туттугу.

— Быстро!

— Зачем?

Я едва не протянул руку, чтобы схватить его.

— Потому что нам не победить в темноте. Может, утром такая магия, такие существа… Может, они не будут так сильны. А может, и будут. В любом случае мы умрем при свете дня. — Он помолчал. — Клал я на дары Аслауг. Мне не нравится то, во что она пыталась меня превратить. — Снорри ухмыльнулся. — Пойдем-ка в Вальхаллу по солнышку!

Снорри замолчал, ожидая ответа. Ну вот что тут можно было сказать? Я сомневался, застанет ли солнце нас в этой укрепленной комнате, но держал язык за зубами. Он снова ухмыльнулся, на этот раз осторожно, развернулся и стал спускаться. Я пошел вниз, ругаясь на обледеневшие ступеньки, хотя толстяк Туттугу со сломанным коленом, шедший позади меня, наверняка намаялся еще больше.

Лед запечатал дверь, ведущую во двор. Я не видел ничего, кроме россыпи вспышек вокруг ворот, через которые входили красные викинги. Они, несомненно, первым делом проверят своих товарищей и склады. Без еды и топлива их ждет мрачное будущее. Форт не форт — Суровые Льды убьют их всех.

— Пошли.

— Погоди!

Я совсем не видел Снорри. Мы легко могли потерять друг друга в темноте. До зари оставалось меньше часа, но не было никаких видимых признаков рассвета.

Туттугу проковылял в середину и положил руку на плечо Снорри.

— Держись, Ял.

Я ухватился за Туттугу, и, как слепые, мы двинулись вперед, через двор, хрустя снегом и льдом.

Красные викинги наверняка были заняты освоением старой твердыни, но меня больше беспокоили те, кто их сюда привел. Ночь словно ожила — ветер говорил новым голосом, более холодным и пугающим, чем прежде, хотя мне казалось, что это невозможно. Мы двигались дальше, и на каждом шагу я ожидал, что мне на плечо ляжет чья-то рука и утянет меня назад.

Иногда наши худшие опасения не сбываются — хотя по опыту знаю, что они так освобождают место для страхов, на которые у нас до сих пор не хватало воображения. В любом случае мы добрались до цитадели, и Снорри сунул большой железный ключ в замок двери в больших воротах, предназначенных для того, чтобы впускать груженые повозки. Он с усилием повернул ключ — я думал, что замок промерз, но страхи мои снова оказались необоснованными: в конце концов, замок этот делали люди, прекрасно понимающие, что такое зима.

Снорри повел нас внутрь. Он закрыл дверь, запер ее и снял колпак с фонаря. Мы постояли втроем, глядя на бледные, забрызганные кровью лица друг друга, выдыхая клубы пара.

— Пошли.

Снорри шагал по пустым помещениям, были еще двери и лестницы, не такие обледенелые внутри. Мы спешили вперед, вокруг плясали тени, отбрасываемые двумя фонарями. Пятно осторожного света плыло сквозь всепоглощающую тьму. В этом холодном, безлюдном месте раздавался звук наших шагов, казавшийся мне жутким топотом. Я предпочел загнать фразу «достаточно громкий, чтобы пробудить мертвецов» в глубины сознания. На нас разевали рты боковые ходы, темные и угрожающие. Впереди, под высокой аркой, показался длинный зал, в конце которого была распахнутая железная дверь.

— Здесь, — показал топором Снорри, — наша цитадель.

Спасение! В худшие времена даже временное спасение воспринимается как великая радость. Я покосился на арку, будучи уверен, что в любой момент какая-нибудь жуть может выйти из тени и броситься на нас.

— Быстро!

Снорри подбежал к двери и со скрипом открыл ее достаточно широко, чтобы мы могли проследовать дальше. Позади нее был узкий коридор, перекрытый рядом толстых железных дверей. Хорошо, что Снорри открыл их, когда приходил сюда раньше, а то мы возились бы с ключами, а тени тянулись бы к нам. Когда мы закрыли за собой первую, поворот ключа в замке звучал для моих ушей особенной музыкой. Все мое тело обмякло, ужасное напряжение спало.

Я задумался, где же тут Фрейя и Эгиль, и понадеялся, что они в безопасном месте. Впрочем, я промолчал, чтобы Снорри не сорвался на их поиски. Если они продержались все это время, то продержатся и еще чуточку, сказал я себе. Я представил их такими, какими знал по рассказам Снорри: Фрейю — умной, упорной, не перестающей надеяться, верить в мужа, тем более пока жив ее сын. Я видел и мальчика — худенького, веснушчатого, любопытного. Я видел, как он улыбнулся — и его улыбка была похожа на отцовскую беззаботную ухмылку — и убежал, явно задумав какую-то шалость среди хижин Восьми Причалов. Я не мог вообразить их здесь, не мог представить, что с ними могло сделать это место.

Я на миг привалился к стене, закрыл глаза и попытался убедить себя, что висящий в воздухе запах могилы существует лишь в моем воображении. Возможно, так оно и было — или же погоня была так близко, как я боялся, но в любом случае очень хорошо, что мы заперли дверь. Очень хорошо, просто отлично. Снорри задвинул несколько тяжелых засовов сверху и снизу — так еще лучше.

— Не останавливаемся.

Он махнул мне, стараясь не дотрагиваться, — если мы сходились слишком близко, воздух начинал потрескивать и у меня так светилась кожа, что я вполне мог бы освещать нам путь. Четыре двери отделяли укрепленную комнату от зала. Снорри запер все четыре и задвинул засовы на случай, если у врага обнаружатся запасные ключи.

Когда последняя дверь закрылась, мы рухнули на мешки, которыми были обложены стены. Фонари осветили небольшое помещение в форме куба, без окон и с единственным входом, через который мы и явились.

— Что в мешках? — спросил Туттугу, похлопывая по тому, на котором сидел.

— Пшеница, мука, соль. — Снорри показал на две бочки в противоположном углу. — Толченый лед, а в другом — виски.

— На этом можно месяц протянуть, — сказал я, пытаясь это представить.

— До рассвета. Дождемся рассвета — и атакуем.

Снорри выглядел мрачным.

Как бы мне ни хотелось поспорить, звучало это разумно. Ситуация не улучшится, подкрепление не придет. Либо они наконец прорвутся, либо мы помрем с голоду в собственном дерьме. В любом случае я понимал: когда дело и правда дойдет до того, чтобы действительно выйти навстречу нерожденным, меня придется тащить силком. Я бы предпочел перерезать себе вены и покончить со всем этим.

— Что там, снаружи, Снорри? — Я лежал и смотрел на танец теней на потолке. — Аслауг сказала тебе? Сказала, что она видела в темноте?

— Нерожденные. Около дюжины. И худший из них — командир нерожденных, наместник Мертвого Короля на Севере. Все выкапывают трупы для войны, которую он задумал. Войска — это далеко не главное. В первую очередь им нужен ключ Рикесона. Не Рикесон создал его. Аслауг говорит, он выманил ключ у Локи. Или Локи заставил его думать, что дело было так, но на самом деле он, Локи, заставил Олафа Рикесона принять его.

Туттугу вытянул ногу, принюхиваясь и кутаясь в меха. Он неодобрительно сморщил нос.

— Баракель не говорит мне ничего полезного. Надо полагать, все тайны сообщаются в ночи.

Я не придавал большого значения тому, что Аслауг говорила о Локи. Казалось, голоса, которые свет и тьма использовали, чтобы говорить с нами, были такими, какими мы сделали их, воплощением наших ожиданий. Тогда вполне естественно, что Снорри путается в языческих баснях, а у меня — подлинная версия, изреченная ангелом, таким, каких можно увидеть на витражах в соборе Вермильона.

Вермильон! Боже, как я хотел туда вернуться! Я помнил тот день, совершенно безумный день, когда я покинул город, когда, прежде чем я успел позавтракать, Красная Королева присела нам, своим внукам, на уши. А когда я наконец собрался унестись по своим делам, разве бабка не заговорила о каких-то задачах, поисках, охоте за… ключом?

— Пахнет так, будто кто-то приполз сюда и сдох.

Туттугу прервал мои мысли. Он снова потянул носом воздух и подозрительно покосился на меня.

Я отмахнулся от него. Куски собирались в голове. Рассказ Красной Королевы о двери в смерть, настоящей двери. Кто вообще захочет такую открыть?

— Мертвый Король…

— Ял…

Туттугу попытался перебить меня.

— Я ду-ма-ю! — Но дверь в смерть вообще нельзя открыть — к замку нет… — Ключ Локи может открыть что угодно!

— Ял! — Снорри вскочил на ноги. — Ложись!

Пустой мешок упал мне на плечи, и я бросился вперед, забыв, как это может быть больно. Я услышал, как посыпалось зерно. Вонь усилилась и стала теперь почти осязаемой.

— Нет!

Туттугу завопил и бросился с топором на то, что поднялось позади меня. Я упал, и мой мир осветила вспышка боли в сломанных ребрах. Влажный хлопок — и полузакрытыми глазами я заметил, как Туттугу полетел через комнату и ударился о стену с хрустом, ясно говорящим, что больше он не поднимется.

Я перекатился на спину. Нерожденный возвышался надо мной, расправляя длинные узловатые конечности, разбрасывая полные мешки и пустые, спрятанные под ними. Освежеванное лицо уставилось на меня, макушка влажного безволосого скальпа почти задевала потолок. В глазах был такой же звериный голод, как и в тех, что преследовали меня на протяжении всего бегства из Красной Марки, но не они заставили меня удирать из оперы, казалось, целую вечность назад. Эти пугали, но не были наполнены пониманием.

Я дернулся и попытался уползти к двери, но рука, созданная из кровоточащей плоти и слишком большого количества костей, потянулась ко мне.

— Ял!

Снорри одним прыжком оказался на месте — он всегда так и делал. Он отсек руку и швырнул ее в сторону. Нерожденный впился в него другой лапищей — серповидные когти прошли сквозь многослойную одежду и добрались до кожи и мышц.

Я почти добрался до двери. Что бы я там делал, если бы и впрямь добрался, — не знаю. Скорее всего, просто в отчаянии скреб бы холодный металл. Нерожденный спас меня от сломанных ногтей — ткнул меня длинным грязным пальцем в бок и потащил обратно. Я бился за каждый сантиметр, лягался и орал. По большей части орал.

Снорри снова атаковал, мокрый от собственной крови. Нерожденный поймал его за талию и поднял над полом, глубоко погружая когти.

— Умри, ублюдок!

Раздался вой, и глаза его потемнели. Из последних сил Снорри вер Снагасон размахнулся отцовским топором, повернувшись в руке нерожденного, который лишь погрузил когти глубже, но зато удар стал сильнее. Лезвие прошло сквозь полосу света, волоча за собой клочья тьмы. Оно вонзилось в голову нерожденного, раскалывая омерзительный череп и разбрасывая серую грязь.

Нерожденный в конвульсиях отбросил нас, раскидал соль, зерно, клочья мешковины, дергаясь и уменьшаясь. Я лежал, кровь лилась из темной дыры, которую он во мне проделал. Снорри снова поднялся, хоть и с трудом, шатаясь, и поволок топор в сторону врага.

К тому моменту как норсиец пересек помещение, в куче старых костей и сброшенной почерневшей кожи осталось лишь что-то небольшое и красное. Оно было похоже на младенца. И, упав перед ним на колени, Снорри согнулся вдвое и заплакал так, словно его сердце было разбито.

30

— Мы в заднице.

Я поднял руку, чтобы стереть кровь с губ. Рука была словно чужая, очень тяжелая. Слишком много крови. Я, наверное, прикусил себе язык.

— Ну да.

Снорри лежал на спине, мешки вокруг него были в красных пятнах. Нога как-то неловко подогнулась, но даже если она его и правда беспокоила, у него не было сил выпрямить ее. Таким он меня откровенно беспокоил — он больше не сражался. Снорри никогда не сдавался — особенно теперь, когда его жена и сын были так близко. Я снова посмотрел на него — лежащего в крови, побежденного. И все понял.

— Расскажи мне. — Я лежал на таких же кровавых мешках, как и он. Мы скоро истечем кровью, оба. Я хотел знать, было ли все это хоть когда-то спасательной миссией, можно ли вообще было спасти его жену и ребенка? — Расскажи все.

Снорри сплюнул кровь и выпустил топор.

— Сломай-Весло сказал мне там, в зале, и сказал бы еще раньше, когда я был в плену. Он велел мне не спрашивать в тот день, когда они схватили меня, — и испугал… Мне не хватило мужества. И я не спросил, а он промолчал. — Снорри медленно вдохнул, у него была раздроблена скула, так что виднелись обломки кости. — Но в зале, когда мной овладела Аслауг и я выдавил ему глаза, я спросил еще раз. И на этот раз он ответил. — Снорри судорожно вздохнул, и у меня онемело лицо, защипало скулы, в глазах стало горячо и мокро. — Эгиля и других детей они отдали некромантам. Жизни детей можно скормить нерожденным и нежити — тоже та еще мерзость. — Еще один вздох. — Женщин убили, и их трупы подняли, чтобы копать лед. Только Фрейю и некоторых других пощадили.

— Почему?

Может статься, в конечном счете я не хотел знать. Моя жизнь вытекала на пол красной лужей. Яркие воспоминания, дни праздности, моменты счастья. Лучше провести оставшееся мне время в таком окружении. Но Снорри нужно было рассказать мне, а я должен был дать ему такую возможность.

Умирать оказалось не так страшно, как я представлял. Я так долго боялся, пережил столько смертей в своем воображении, но вот здесь я лежал, близкий к концу, почти спокойно. Да, было больно, но рядом лежал друг, и меня действительно охватило какое-то спокойствие.

— Почему? — снова спросил я.

— Я тебе не сказал. — Снорри вздрогнул, как от внезапной боли. — Я не мог. Это не было ложью. Я просто не мог произнести слова… такие… если ты…

— Я понимаю.

И я правда понимал. Некоторые истины невозможно произнести вслух. Некоторые истины зазубрены, и каждое слово рвет нутро, если заставить их сорваться с губ.

— Она… Фрейя, моя жена… — Снорри сделал вдох. — Фрейя была беременна. Она носила нашего ребенка. Вот почему они не убили ее. Чтобы сотворить нерожденного. Она умерла, когда дитя вырезали из ее чрева.

Дыхание вырвалось из него алыми брызгами, боль выходила короткими влажными вздохами, какие не дают нам, мужчинам, плакать, словно дети.

— Беременна?

Все это время он ни о чем таком не упоминал. Наше долгое путешествие было безнадежной гонкой против обреченности этого ребенка. Слеза скатилась по моей щеке, горячая, тягучая, остывая в морозном воздухе.

— Я только что убил своего сына.

Снорри закрыл глаза.

Я повернул голову и снова увидел плод, скорчившийся среди остатков тела, выстроенного нерожденным, — его центр, силу, столь дурно использованную и исчерпанную ужасом, который и не жил никогда.

— Твой сын…

Я не спрашивал, откуда он знает. Возможно, узы, связывавшие их, дали нерожденному возможность читать его мысли и привели сюда, в эту комнату, где он и ждал нас. Но у меня не было слов. Я сказал лишь одно, самое короткое, то, которое должен был чаще использовать в своей короткой бестолковой жизни:

— Прости.

Мы долго лежали молча. Жизнь вытекала из меня по капле. Я чувствовал, что вроде бы должен больше переживать из-за этого.

Тишину прервал пронзительный визг.

— Какого черта?

Я чуть приподнял голову. Это звучало как…

— Петли!

Снорри медленно поднялся, опираясь на локти.

— Но ты запер ту дверь. — От скрежета железа по железу у меня аж зубы свело. — И задвинул засов.

— Да.

Еще один такой звук. Но громче и ближе.

— Как это вообще возможно? — Голос мой немного окреп. И нытье стало заметнее, что уж там. — Почему им не пришлось ломиться внутрь?

— У них есть ключ.

Снорри со стоном потянулся к топору.

— Но ты запер все двери! Я сам видел.

Опять скрип — на этот раз железо царапнуло по камню, когда сдалась третья дверь. Осталась лишь одна — та, на которую я смотрел в полнейшем ужасе.

— Ключ. Ключ Рикесона, ключ Локи. Ключ, что отпирает все двери. — Снорри наконец смог сесть, смертельно бледный, весь дрожащий. — Это командир нерожденных. Должно быть, они нашли ключ подо льдом.

Оставались считаные мгновения. Я услышал монотонное царапанье за дверью, и по старому черному железу расползлась ржавчина. В комнате внезапно похолодало, и стало совсем грустно, словно бремя горя легло на мои плечи. Больше, чем я мог вынести.

— Ял… для меня честь… — Снорри протянул мне руку. — Я горд знакомством с тобой. — Он мазнул ладонью по лезвию отцовского топора. — Будь мне названым братом.

— Вот зараза! — Засовы последней двери с грохотом разлетелись. — Всегда знал, что ты когда-нибудь втянешь меня в эту вашу дребедень. — Дверь медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрылась. — Взаимно, хаульдр Снагасон. — Я порезал ладонь о лезвие топора, поморщился и протянул Снорри руку, с которой капала кровь.

Дверь полностью распахнулась — там, в свете гаснущих фонарей, ждал командир нерожденных, сгорбившийся под низким потолком коридора, — нечто, напоминающее плоть, было деформировано всеми мыслимыми способами, кости торчали прямо из лица, которое говорило лишь об ужасных стремлениях.

Где-то за стеной Черного форта солнце вытолкнуло свой блестящий край над ледяным горизонтом и прервало долгую ночь.

Воздух, разделяющий меня и Снорри, заискрился, когда наши руки уже почти соприкоснулись. Моя рука наполнилась таким яростным светом, что глазам стало больно, рука Снорри почернела, стала дырой в ткани мира, поглощающей свет и возвращающей пустоту.

Нерожденный бросился вперед.

Мы сжали руки.

Мир раскололся.

Ночь сплелась с днем.

Почти все остальное взорвалось.

Магия Молчаливой Сестры покинула нас и набросилась на свою добычу. Взрыв сотряс крепость, двор и льды вокруг. Командир нерожденных не просуществовал и секунды. Его прошили две трещины, темная сплелась со светлой, и клочья существа разметало по коридору, а трещины понеслись дальше.

Сила удара уронила нас обоих на спину и раскидала в разные стороны. У меня не хватило сил сопротивляться, и я кучей лежал там, где упал.

Трещина начиналась на полу в том месте, где мы пожали друг другу руки, где была пролита и смешана наша кровь. Свободный конец ее начал расползаться, медленно, ломая камень с таким звуком, с каким обычно ломается лед, светлый разлом сплетался с темным.

— Иисусе!

Возможно, богохульство станет моим последним грехом.

Трещина дернулась ко мне, ослепительно сияющая, ослепительно темная. Я заморгал, в голове раздался голос Баракеля, стоящего со сложенными крыльями: «Теперь она в твоих руках, Ялан Кендет!»

Я проклинал его за то, что он исчез и оставил меня умирать.

— Она в твоих руках.

На этот раз тише, и образ был не таким отчетливым.

Снорри пытался подняться на ноги, опираясь на топор. Каким-то образом у здоровенного придурка все-таки получилось — соображалки хватило понять, когда пора смываться. И все же негоже принцу Красной Марки уступить хаульдру с севера. Я перевернулся; ругаясь, вставил острие меча в щель между плитами пола и попытался подняться. Это было слишком трудно. Где-то на задворках разума возвышалась моя бабка — высокая, царственная, страшная, как моя жизнь, в своем алом наряде. «Вставааай!» И, взревев от натуги, я сделал это.

Шаг назад — и мои плечи привалились к стене, до трещины было меньше метра, она ползла по камню, и зерна подпрыгивали и выворачивались наизнанку со странным звуком, похожим на хлопки.

Когда есть куда идти, иногда приходится прибегать к крайним мерам. Баракель все талдычил о моем происхождении. Образ Красной Королевы, властной, бесстрашной, владел моим воображением — но за ее плечом я видел Гариуса и Молчаливую Сестру, а перед ней — своего отца. Я достаточно поносил его в более счастливые времена, называл трусом, негодным клириком, но в глубине души знал, что сломало его, и знал, что он выстоял, когда моя мать нуждалась в нем, и не сдался своим демонам, когда ее было уже не спасти.

Я шагнул к трещине, расколовшей мир, опустился перед ней на одно колено и простер руки.

— Она моя, я создал ее, и чары, породившие ее, происходят из моего рода, нерушимой цепи кровных связей, привязывающей меня к той, что изрекла заклятие.

И я протянул руку и сомкнул трещину.

Она вспыхнула по всей длине, потемнела, снова вспыхнула и сжалась, от нее остался лишь маленький кусочек, сияющий и темный, ведущий от той точки, где я сжимал трещину двумя пальцами.

Она изгибалась и гудела, от моей руки расходились мелкие трещинки, прямо по руке, боль была невыносимая.

— Я не могу удержать ее, Снорри.

Я уже умирал, но заклятие моей двоюродной бабки грозило доконать меня прямо сейчас.

Снорри пришлось ползти, подтягиваясь и переваливаясь через мешки, мощные мышцы рук дрожали от усилий, черная кровь текла изо рта. Но он это сделал. Его взгляд встретился с моим, и норсиец потянулся к другому концу.

— Она умрет вместе с нами? Это покончит с ней?

Я кивнул, и он сомкнул на другом конце два пальца.

31

Услышав треск поленьев, горящих в очаге, я расслабился. В моем сне это было адское пламя, готовое пожрать меня за грехи. Я долго лежал, просто наслаждаясь теплом, и видел лишь игру света и тени сквозь сомкнутые веки.

— Беги!

Я сел — и тут же вспомнил цитадель, нерожденного, открывающиеся двери.

— Что за хрень?

Я посмотрел на соскользнувшие с меня меха, на гладкую кожу в том месте, где меня искромсали и наверняка повредили некоторые жизненно важные органы, которыми, так уж получилось, люди набиты до отказа. Я приложил руку — и опять ничего не обнаружил, разве что чувствительность была чуть повышена. Пробежал по себе ладонями, ущипнул себя несколько раз, но не обнаружил повреждений серьезнее нескольких синяков.

Я огляделся и увидел, что нахожусь в зале в Черном форте; Туттугу подошел, чуть прихрамывая.

— Ты умер! — Я принялся искать меч. — Я видел, как тебя приложили об стену!

Туттугу ухмыльнулся и ухватился за живот.

— Хорошая набивка! — Потом посерьезнел и сказал: — Я бы и правда умер, если бы меня не вылечили. И ты тоже.

— Нерожденный?

Снорри сказал, там было не меньше дюжины. У меня пересохло во рту, и пришлось раскинуть руки, чтобы хоть как-то закончить вопрос.

— Те, что не были уничтожены, бежали. Некроманты, красные викинги, мертвяки… Все исчезли, — сказал Туттугу. — Ты-то сам как?

Казалось, его что-то беспокоит.

— В порядке. Хорошо. Даже лучше, чем хорошо. — Пальцы, прижатые к бедру там, где был глубокий порез, ничего не обнаружили. — Как такое вообще возможно?

— Так ты не… чувствуешь себя… плохим?

Туттугу плотно сжал губы, лицо было похоже на маску.

— Гм, нет… не то чтобы уж очень. — Я огляделся в поисках Снорри, но увидел лишь груды мехов и какие-то собранные пожитки. — Как это произошло?

Я же не мог вылечить себя сам.

— Это сделал Снорри. — Туттугу был мрачен. — Он сказал, валькирия…

— Ангел?

— Валькирия. Он сказал, что ему помогла валькирия. Было еще что-то, но в конце он толком не мог говорить. Он сказал… но валькирий мужского пола не бывает… Думаю, это был бог.

— Баракель? Он сказал — Баракель?

Туттугу кивнул.

— В конце? — У меня похолодело в желудке. Я помнил, во что обходилось мне каждое исцеление. — Он…

— Мертв? — Туттугу захромал к куче мехов. — Нет. Но должен был умереть. — Он откинул волчью шкуру. Там лежал Снорри, бледный, но живой. Он, кажется, спал, а не находился без сознания. Сломанные кости на лице были вправлены и кожа зашита. — Я сделал, что смог. Теперь остается только ждать.

— И долго я спал?

Это казалось важным даже теперь, когда враги бежали.

— Весь день, Ял. Солнце почти зашло.

— Но если Снорри… Ты сказал, Баракель? И исцеление… Значит, он теперь маг света. — Я снова покосился туда, где у меня должны были быть раны. — Тогда маг тьмы теперь…

Туттугу кивнул.

— А-а!

Я снова лег. До Вермильона было далеко, и если мы не выберемся отсюда до зимы, то проторчим в Черном форте, пока не настанет весна. Впрочем, я был готов собраться с тем, что осталось от моей недавно обретенной доблести, встать перед троном Красной Королевы и потребовать, чтобы она заставила свою треклятую сестрицу избавить нас от этого заклятия.

Разумеется, если по пути никому не удастся меня разубедить.

Где-то там садилось солнце. Я закрыл глаза и стал ждать — интересно, насколько убедительной окажется Аслауг?

Шесть недель спустя пришли глубокие зимние снега, падающие со свинцового неба, и жестокие ветра.

— Принеси-ка мне еще эля, Туттугу, дружище!

Туттугу сдался, пожал плечами, отодвинул жареного цыпленка и пошел наполнить кружку из бочки.

Улицы Тронда завалило снегом. Мне было плевать. Я плотнее закутался в шкуру, некогда принадлежавшую, надо понимать, белому медведю — такому же здоровому, как тот, на которого Снорри прыгнул в «Кровавых ямах». Очень уютно. Никто не заявлялся без веской причины, и дела в таверне «Три топора» шли довольно вяло. Наверно, именно поэтому хозяин продал нам все заведение — комнаты, скот и немалое количество бочек — всего за два бриллианта из медальона моей матушки.

Было так хорошо избавиться от многочисленных страхов, отринуть столько забот, сидеть в тепле и безопасности, пережидая зиму. Долгими ночами меня беспокоили лишь сущие пустяки или, по крайней мере, нечто весьма отдаленное. Проблема Мэреса Аллуса казалась ничтожной в сравнении с проблемой возвращения домой. Вообще-то спать мне мешала — ну, не считая неприятностей — лишь мысль о том, что, хотя командир нерожденных напугал меня чуть не до остановки сердца, хотя взгляд его был ужасен, это были не те глаза, что смотрели на меня сквозь щели фарфоровой маски в опере столько километров и месяцев назад. Тот взгляд был еще хуже и все еще тревожил меня.

Жизнь — хорошая штука.

Сегодня Астрид работает в городе, но меня может согреть прелестная Эдда. Снорри говорит, что дело кончится слезами. Вообще он повадился неодобрительно поглядывать на меня, словно я должен был усвоить какой-то урок — и не усвоил. Лично я считаю, что если ловко жонглировать, то все шары останутся в воздухе (даже Хедвиг — красавица, на которую я уже положил глаз, дочь ярла Соррена), а на подъем я всегда был легок, хоть и не заслуживал этого. Аслауг согласна. Она, надо сказать, куда сговорчивее Баракеля. Странно, что Снорри так ее невзлюбил.

Да, мне надо взрослеть, и да, я это сделаю, но — завтра. Сегодня я буду жить.

Вот так мы и торчим в «Трех топорах», и заняться тут нечем. Зима заперла нас от внешнего мира, замкнула в маленьком внутреннем мирке. Смешно — нашей целью был ключ, отворяющий что угодно, и вот мы заперты в Тронде, покуда весна не растопит лед и не освободит нас.

Там, в том ужасном форте, когда меня донимал Баракель и мое жалкое существование стремилось к скоротечному концу, я начал задумываться, не могу ли я, в принципе, жить… правильнее. Я стал смотреть на свою прежнюю жизнь — вино, песни и бесчисленных женщин — как на что-то мелочное. Даже жалкое. По пути через льды и той долгой ночью в Черном форте я, признаюсь, хотел умереть, обещал, что буду обращаться с людьми лучше, забуду о глупых предрассудках. Я решил отыскать Лизу де Вир, поклясться ей в верности, отдаться ей на милость, быть мужчиной, как подобает в моем возрасте, а не ребенком, как тот же возраст еще позволял. И самое ужасное, я был совершенно серьезен!

Аслауг отговорила меня довольно быстро. Все, что мне на самом деле было нужно, — это чтобы кто-то дал мне знать, что я и так хорош, похлопал меня по спине и сказал, что мир ждет меня, — мол, иди и возьми, он твой!

Что до Снорри, сейчас он мрачен, как никогда, — Баракель читает ему нотации каждое утро. Можно подумать, теперь, когда он потерял семью и отомстил, ему захочется двигаться дальше. Но нет! А вот Туттугу ходит с местными ловить рыбу подо льдом. Даже говорит, что в городе у него есть девушка. А Снорри думает о прошлом. Сидит себе на крылечке в такой холод, когда и волны замерзают на полпути, весь закутанный, с топором на коленях, — и пялится на этот ключ.

Ну, в принципе, я ничего против ключей не имею, но эта штука, этот кусок обсидиана, мне не нравится. Смотришь на него — и невольно начинаешь думать. Слишком много думать вредно. Особенно человеку вроде Снорри вер Снагасона, который склонен воплощать свои мысли в действие. Сидит себе, смотрит — и я представляю, что у него при этом творится в голове, сам, без подсказки Аслауг. У него есть ключ, способный открыть любую дверь. Его семья погибла. И где-то там существует дверь, что ведет в смерть, — дверь, что открывается в обе стороны, та, которую вообще не следовало бы отпирать, которую прежде открыть было невозможно.

Прежде.

Благодарности

Выражаю искреннюю признательность добрым людям из издательства «Вояжер», благодаря которым эта книга оказалась у вас в руках.

Отдельное спасибо Джейн Джонсон за постоянную поддержку и бесценную редакторскую работу.

И еще раз аплодисменты — моему агенту Йену Друри и команде агентства «Шейл Ленд».

Примечания

1

Медовый зал — в эпоху викингов длинное, не разделенное внутри строение, где жили правители и их приближенные. Название происходит от слова «мед» — алкогольного напитка, который употребляли во время пиршеств.

Содержание

Марк Лоуренс
Принц шутов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Благодарности

Примечания